Правда, мне в первой же каменной пятиэтажке, построенной после войны, выделили комнату, ту самую, в которой мы с тобой и сидим сейчас... Потом, как ты помнишь, мне пришлось крепко повоевать, чтобы вся квартира мне досталась, когда соседи начали съезжать, чтобы не вздумали кого другого в пустеющие комнаты подселять, но это уже другая история. Получилось, и слава Богу.
Два солдата так и сидели в предбанничке - караульном помещении.
- Свободны, - сказал я. - Можете идти - если есть, куда идти. Вы-то где ночуете?
- В караульном вагоне, что на втором запасном пути стоит, - ответил один из них.
- И то хлеб. Вы сколько времени уже здесь?
- Пятый день. После убийства прежнего милиционера нас сюда прислали. В ваше подчинение.
- Ладно, сегодня я знакомился с местом и даю вам вольный день. Завтра в восемь всем быть здесь. И ночью не слишком крепко спите, поглядывайте все-таки, нет ли на путях и возле складов какой-нибудь возни.
- Эти пять дней все тихо было, - сказал первый солдат.
- Вы эти пять дней на танцах дежурство несли? - спросил я.
- Не то чтобы несли... Заглядывали. Нам велели до вашего прибытия охранять участок, патрулировать главные точки и принимать жалобы. Ну и вмешиваться, пресекать, если что-нибудь серьезное.
- Высадили сюда и самим себе предоставили?
- Да вроде как.
- В местную жизнь, словом, вы не очень совались? Что ж, может, оно и правильно. Могли и дров наломать. Ладно, ступайте. Завтра в восемь - как штык.
И они ушли. Какое-то время с улицы еще доносились их голоса, потом все стихло. Я наскоро ополоснул лицо и руки под умывальником и соорудил себе постель на потрепанной кушетке из шинели вместо одеяла и жесткой подушки, явно уцелевшей от какого-то развалившегося кресла. Потом прошелся и проверил запоры на дверях и окнах. Может, и стоило оставить караульных, все-таки их обязанность... Но я должен был доказать всем, кто мог за мной наблюдать если был я кому-то интересен, - что считаю этот район своим и что здесь я хозяин, и никакие нападения на отделения милиции - которые, надо сказать, частенько приключались в те годы - меня не страшат.
"А не превращаю ли я сам себя в подсадную утку? - подивился я невольно. Может, я в глубине души и хочу, чтобы жданный гость пожаловал и чтобы одним махом развязать весь узел?"
Все, утро вечера мудренее. Я велел себе проснуться в полвосьмого, вытянулся на кушетке, укрывшись шинелью, отвинтил колпачок своей фляги, сделал несколько глотков водки и попытался еще поразмыслить над событиями дня на сон грядущий.
- Одержимые... - пробормотал я. - Психоз какой-то...
- Да, все здесь одержимые, - отозвался голос рядом со мной. - Такой психоз - он как зараза. Вы уже тоже больны.
Я присел и увидел, что над моей кушеткой возвышается расплывчатый силуэт. Вглядевшись, я узнал врача.
- Как вы здесь оказались? - спросил я.
- Предположим, при всей вашей предусмотрительности вы все-таки не заперли переднюю дверь? - улыбнулся он. - Да нет же, не беспокойтесь, вы вполне аккуратны, просто ваш предшественник дал мне ключи.
- Но зачем вы пришли? - спросил я.
- По-моему, я уже сказал: вы успели подхватить вирус психоза, которым больны все жители округи. Психоз этот проявляется по-разному. Главный его признак - погружение в какую-либо манию, которая и становится смыслом жизни. Кто-то, как мотылек на свет, тянется к танцам с неодолимым желанием выплеснуть в драке все свое темное и дурное, кто-то прикипает к ворованным лошадям, кто-то смакует чудовищные слухи, кто-то чистит склады и потрошит встречающихся на темной дорожке, кто-то из фабричных пьет, чтобы поддержать тупое оцепенение от смены до смены, и неизвестно еще, какие левиафаны блуждают под гладью темных вод его летаргической души.