Уж я с ним и так, и эдак возился, чтобы хоть одно разумное слово из него выжать. Без толку. Если и была в нем когда искра разума, то угасла она окончательно и навсегда. Он и холоду почти не чувствует. И реакции только такие: голоден сыт, страшно - не страшно. Когда голоден, скулит и жалуется.
Видно, свет фонарика потревожил спящего. Он заерзал во сне и стал перебирать руками и ногами, визгливо прилаивая - ну, в точности, как собака, - потом резко сел и обалдело уставился на нас. Увидел меня - и весь сжался. Перевел взгляд на врача, чуть успокоился, встал на четвереньки, попил воды из миски, покрутился волчком на соломе и опять завалился на боковую.
- Совсем по-волчьи, - прошептал я. - Маугли какой-то. Вы о нем наверх доклада не отсылали?
- Отсылал несколько раз, но безо всякой реакции. Конечно, кому сейчас интересен какой-то умалишенный. Живет при больнице - и пусть живет. Ведь даже затрат на себя не требует.
Врач притворил дверь сарайчика, и мы пошли к воротам на улицу.
- Странно, что местный люд не связал его с оборотнем, - заметил я. Ведь повадки у него волчьи. Неужели никто на это внимания не обращал? Я не удивился бы, узнав, что толпа пыталась разорвать его на куски.
- Наоборот, - ответил врач, - на него смотрят, как на защиту от оборотня. Как на талисман, что ли... Понимаете, - добавил он, поймав мой удивленный взгляд, - юродивый на Руси всегда считался Божьим человеком, и нечто вроде этого до сих пор сохранилось в сознании. Я это понял, когда однажды застал моего санитара - здоровенного мужика - у двери сарайчика. Наш блаженный как раз поскуливал жалобно - проголодался или болело у него что. Так знаете, что сделал наш санитар? Он пробормотал испуганно: "Господи, помилуй, святой человек по новой жертве плачется". И быстро перекрестился. Потом оглянулся украдкой, увидел меня и густо покраснел. Я сделал вид, будто ничего не заметил. Но такое отношение к нашему пугалу бессловесному я замечал и у других местных жителей. На него смотрят, как на заступника перед Богом, который старается допустить поменьше жертв и который, может быть, вообще их не допустил бы, если бы не людские грехи. Особенно у старушек это заметно. Наша уборщица мне как-то в глаза сказала, кивнув на сарайчик: "Опять он скорбит, бедный, что нагрешили мы много, и не может руку гнева Божьего от нас отвести. Видно, нынче ночью снова упырь кого затерзает". М-да, словом, его волчьи повадки... На них смотрят как на дарованную ему Богом способность чувствовать движения и замыслы оборотня, быть с ним на сверхъестественной связи, если хотите, и своими средствами предупреждать нас о близости беды. Суеверия, знаете.
- Да-да, сами исчезнут, когда социализм построим, - закивал я. Значит, с самого утра пойдем следы осматривать. Спокойной вам ночи... Да, кстати, - повернулся я, уже выйдя за ворота, - часто на танцульках поножовщина и драки случаются?
- Почти каждый день, - ответил врач. - До смертоубийства доходит редко, а покалечить могут запросто. Народ после войны разряжается.
Я еще раз кивнул и зашагал прочь.
За мной числилась койка в одном из домов рабочего поселка, в полубарачном здании. Но я решил пока ночевать в конторе, а с первой зарплаты где-нибудь найти комнату, - в отдельном домике, у какой-нибудь старушки. Словом, с жильем потом разобраться.
А так, сам понимаешь, мне, с моей новой профессией, с огнестрельным оружием постоянно при себе, обосновываться "на проходе", среди пьяного люда и прочих радостей, никак не годилось. Ты хоть глаза на затылке имей, а могут и пистолет спереть, когда на секунду к керосинке за чайником обернешься, и еще что выкинуть. Не говоря уже о том, чтобы за "своих" начать просить. Да. Скажу сразу, что в итоге никакой комнаты я так и не снял, и стал мне мой кабинет и домом родным. На целых четыре года.