- Такие уж мы есть, сосед. Эта жизнь нас сделала такими… Нам трудно что-либо изменить… Вот, может, они… - и он кивнул в сторону Габи, - … может, дети наши построят новую жизнь в обновленном мире…
"Ребята не подведут!" - мысленно откликнулся Габи и, сунув правую руку в карман, согнул указательный палец. Потом еще внимательнее стал прислушиваться к этому странному разговору.
- В обновленном мире! - пробурчал в ответ дядя Шефчик. - Да как он может обновиться, если люди не приложат к этому своих рук? Ответьте мне, сосед!
Тем временем мама достала из кошелки хлеб и жир и сделала скудные бутерброды. Габи уже уписывал четвертый кусок хлеба с жиром, когда снова заревели сирены, возвещая своим протяжным воем об отбое.
Едва они вошли в квартиру, как под окном трижды кто-то свистнул. На балконе стоял Шефчик-старший и махал руками, подзывая к себе. Габи выпрыгнул в окно. Шефчик-старший согнул указательный палец и взволнованно проговорил:
- Иди скорее сюда!
Но торопиться, пожалуй, было некуда, ибо Габи уже стоял перед ним.
- В чем дело? - строго спросил он.
- Говорят, по радио объявили, что война кончилась, - затараторил Шефчик-старший. - Вот это да! Немцы могут убираться отсюда куда глаза глядят! Бомбежек больше не будет, и наступит мир. По радио говорят, что немцы нас обманули и что хватит, мол, проливать кровь. Диктор сказал все это только по-венгерски и не употребил ни одного немецкого слова. Такого еще не бывало… Вот дела! Представляешь?
- Надо было бы послушать, - спокойно сказал Габи, но сердце у него так и заколотилось от радости.
Они постучались к Розмайерам. В квартире было так тихо, словно вся семья Розмайеров вымерла. Но они продолжали стучать до тех пор, пока наконец Эде не открыл окно.
- Чего вам? - испуганно кося глаза, спросил он.
- Включи радио, - попросил Габи.
- Не включу, - огрызнулся Эде и захлопнул окно.
Они снова стали стучать. Громкий стук услышал Денеш, появились и два других Шефчика, приковылял со второго этажа Дюрика, подбежал Пушок. Наконец, лениво потягиваясь, пожаловала Мурза и преспокойно принялась облизывать себе лапы, как бы подтверждая, что все беды кончились. А Габи тем временем все барабанил и барабанил в окно, отзывавшееся жалобным звоном стекол. В конце концов к окну подошел сам господин Розмайер и с недовольным видом оглядел ребят.
- Откройте, пожалуйста, господин Розмайер! - прокричал Габи сквозь закрытое окно.
По виду господина Розмайера не трудно было догадаться, что он намеревается хорошенько отчитать ребят. Но, еще раз окинув взглядом собравшихся, он ничего не сказал, а нехотя открыл окно и поинтересовался, в чем дело. Габи попросил его включить радио. Господин Розмайер ответил, что приемник у них испорчен.
- Давайте я починю! - высунулся вперед Шефчик-старший. - Я хорошо разбираюсь в радиоприемниках.
И, не дожидаясь ответа, он прыгнул в окно, подскочил к приемнику, включил его, и в следующую секунду весь двор огласил зычный голос диктора:
"Немцы хотят навсегда лишить венгерскую нацию величайшего сокровища - свободы и независимости. Поэтому я сообщил здешнему представителю Германской империи, что мы заключим предварительное перемирие с нашими бывшими противниками и прекратим против них какие бы то ни было враждебные действия".
- Ура! Ура! - восторженно завопили ребята.
Господин Розмайер побледнел, рванулся к приемнику, выключил его и, захлопнув окно, выбежал из комнаты.
Габи чувствовал, как рыдания подступают ему к горлу и радостные слезы предательски навертываются на глаза. Если бы кто-нибудь спросил у него, отчего он готов расплакаться, то он не смог бы ответить. Однако он хорошо знал, что если бы его все-таки об этом спросили, он бы обязательно разрыдался и, самое странное, не испытал бы при этом никакого стыда, хотя рыдать - последнее дело. И вместе с этими подступающими к горлу рыданиями, его вдруг обожгло жгучее желание запеть какую-нибудь хорошую и очень торжественную песню. Эти два противоречивых чувства как-то причудливо переплетались в его сознании, оставляя в нем ощущение чего-то целостного, неразделимого. Но он не знал, что именно запеть. Много песен разучивал он в школе, но ни одна из них не подходила к этой минуте.
Наконец его осенило.
- "Да одарит нас мадьяр…" - робко запел он, чувствуя, что вместе с первыми словами из глаз его полились слезы.
Ребята с недоумением глядели на своего плачущего и вместе с тем поющего председателя. Впрочем, недоумение это длилось недолго, и вот уже шесть детских голосов подхватили песню, и она, набирая силу, полилась вольно и широко.
Так, исполняя гимн, они обошли весь двор.
"Уже народ наш в прошлом выстрадал себе будущее", - торжественно гремели заключительные слова.
И тут, откуда-то с высоты, зазвучал новый голос - мужской, скрипучий. Они подняли вверх головы и увидели, как на втором этаже, облокотись на железные перила балкона, стоял дядя Шефчик и во весь голос пел.
Члены группы знали эту песню, но еще никогда ее не пели. Это была прекрасная, мужественная, зовущая к победе песня. Мальчишки слушали как зачарованные, потом стали притопывать ногами в такт песне, а когда дядя Шефчик повторил заключительные слова, тут же подхватили их. Концовка песни, казалось, обрела крылья и усиленная звонкими голосами, взмыла над задымленными, покрытыми копотью крышами андялфельдских домов.
"Став на горло угнетателям народа, завоюем для себя свободу".
К тому времени во двор высыпал уже весь дом. Одни кричали "ура!", другие хлопали в ладоши, третьи обнимались.
- Значит, скоро вернется мой Андраш, а? - спрашивала тетя Чобан, вытирая глаза.
- Вот и дожили до светлого дня! - всхлипывала мама.
- Теперь уже не будем прятаться под землю, как крысы! - ликовала тетя Шефчик.
- Похозяйничали у нас гитлеровцы, и хватит! - похохатывал дядя Шефчик.
- Может, и моего Лайошку отпустят… - вздыхала тетя Варьяш.
- И Пинтер тоже вернется, - радовалась тетя Пинтер, всегда называвшая мужа по фамилии.
Одним словом, дом бурлил, гудел, бушевал, и только двое из всех не принимали участия в этом всеобщем ликовании.
Во-первых, в окне Розмайеров никто не появлялся.
Во-вторых, дверь Шлампетера так и оставалась запертой. Или его не было дома, а может, его и не радовало, что война кончилась и кровавая бойня прекратилась.
"Но почему среди ликующих людей нет доктора Шербана? - недоумевал Габи. - Ведь он так ненавидит войну и всех тех, кто затеял ее - немцев и их венгерских прихвостней. И вот теперь он почему-то не радуется со всеми вместе. Почему?.." Габи задумался. Все-таки странно… Тем более, что доктор Шербан был дома - это-то Габи точно знал, потому что они вместе поднимались из подвала. Странно… Габи уставился на дверь доктора Шербана и стал ждать. Ждать ему пришлось довольно долго. Но вот дверь наконец тихонько приоткрылась, и доктор Шербан, стараясь остаться незамеченным, направился к лестнице. Когда Габи подбежал к лестничной клетке, доктор Шербан уже вышел за ворота. Габи бросился за ним. Он заметил, что советник торопливо зашагал в сторону Сегедского шоссе.
- Господин Шербан! Господин Шербан! - крикнул он и припустился во весь дух.
Доктор Шербан остановился. Габи, не успев отдышаться, спросил его:
- Скажите, доктор Шербан, неужели вы не рады, что наступил мир?
- Мир еще не наступил, - грустно ответил доктор Шербан.
- Нет, наступил, - упрямо повторил Габи. - Об этом объявили по радио.
Доктор Шербан молчал.
По мостовой то и дело громыхали немецкие танки, направляясь в сторону Уйпешта. Туда же с бешеной скоростью мчались и немецкие грузовики. На грузовиках громоздились кое- как наваленные вещи, а на них сидели мужчины и женщины, злобно поглядывая на прохожих.
Доктор Шербан по-прежнему молчал. Наконец он взял Габи за руку.
- Я как-то рассказывал тебе… - задумчиво произнес он.
- Помню, о кровяных тельцах… - кивнул Габи.
- Верно. О кровяных тельцах. И о микробах. Возможно, ты не забыл и о том, что больной выздоравливает лишь тогда, когда кровяные тельца с помощью врача уничтожат вредоносные микробы…
- Конечно, не забыл! - с гордостью подтвердил Габи.
- Ну вот и прекрасно. Но бывает и так, причем довольно часто, когда выздоровление наступает вроде бы сразу и больной чувствует себя совершенно здоровым. У него появляется аппетит, ему уже не лежится в постели, и он готов даже петь, потому что чувствует себя куда лучше, чем до болезни. В таких случаях все радуются, полагая, что больной выздоровел. И только врач знает, что все это обманчиво. Больше того, подобная внезапная перемена подтверждает, что состояние больного очень тяжелое. Только врач знает, что пройдет несколько часов, а может, и минут, как температура опять подскочит, больной начнет бредить и вместо выздоровления наступит крайне опасное состояние, именуемое обычно кризисом.
- А отчего так бывает? - спросил Габи.
- Пожалуй, оттого, - объяснил доктор Шербан, - что болезнь, которая не смогла окончательно сломить организм, делает как бы передышку, чтобы собраться с силами, а затем с яростью обрушивается на больного. Понял?
- Вроде бы понял… немного… - ответил Габи. - Но вы все- таки объясните попонятнее.
- Попытаюсь, - усмехнулся доктор Шербан. - Как тебе известно, я врач и поэтому лучше всего смогу пояснить на примере болезней. Вообрази, что страна - это человек. И вот я делаю осмотр: выслушиваю легкие, сердце, проверяю пульс и убеждаюсь, что до выздоровления пока далеко, ибо в организме больного есть еще микробы.
- Немцы! - воскликнул Габи.
- Вот именно. Но не только они, а и те, кто им помогает…