- Как? Что? - закричал немец, и глаза его налились кровью. - Приказываю играть!
Но напрасно он приказывал: пианола не играла ничего другого, кроме марша Ракоци.
- Не играйт песню "Хорст Вессель"? Тогда капут! - заплетающимся языком пролепетал немецкий фельдфебель и, выхватив пистолет, трижды выстрелил в пианолу. Механизм застонал, в нем что-то заскрежетало, и марш Ракоци оборвался.
- Зо! Так! - изрек красномордый фельдфебель. И торжествующе продолжал: - Но зато мы будем петь!
И он тут же затянул песню о гитлеровской подлости и глупости, призывающую к убийству и истреблению людей. Господин Розмайер и Эде дрожащими голосами подпевали ему, тем более что фельдфебель дирижировал револьвером. Мальчишки же тем временем забились в угол и молча слушали.
- Зо! Так! - произнес "дирижер", когда песня кончилась. Затем он повернулся к перепуганным мальчишкам. - А вам надо тоже научиться. Потому что эта песня станет и вашим гимном.
Он вдруг четко повернулся кругом, шагнул к двери и зычно выкрикнул:
- Хайль Гитлер!
Но когда фельдфебель вскинул вверх руку, он снова потерял равновесие и через открытую дверь вывалился из комнаты.
Наступила тишина. Все, опустив глаза, стыдливо молчали, и только господин Розмайер попытался хихикнуть: видите, мол, какой веселый народ эти немцы. Но потом и он умолк. Действительно, никто не знал, что тут можно сказать или сделать. К счастью, в этот момент в давно молчавшем радиоприемнике послышался треск и мрачный, спокойный голос произнес: "Для районов Байя и Бачка воздушная тревога! Для районов Байя и Бачка воздушная тревога!" Потом тот же голос повторил эту фразу по-немецки - должно быть, специально для господина фельдфебеля, ну а после этого из приемника посыпались какие- то непонятные слова: "Крокодил гросс, крокодил клайн, леванда, леванда, леванда"…
Все облегченно вздохнули: под предлогом воздушной тревоги можно наконец улизнуть из этой комнаты. Ребята заторопились домой, а вскоре и в самом деле заревели сирены. Но чувство горечи и тревоги не покидало ребят даже и тогда, когда они, толкаясь, спускались вниз по лестнице.
В подвале, на краю скамейки, примостился бывший зеленорубашечник. Теперь если его и изводили, то делали это лишь по привычке, ибо яростные вспышки Шлампетера уже не доставляли прежней радости. Конечно, сейчас насолить ему было нетрудно, но как-то не хотелось. Да и в самом деле: это был уже не тот наглый и злобный зеленорубашечник, а жалкий, съежившийся в углу человечек, который вздрагивал при каждом взрыве и всех спрашивал, кто приходил со двора:
- Простите, бомба разорвалась рядом с нами?
Он задавал этот же вопрос и тогда, когда подвал содрогался, скрипел, жалобно стонал, будто парусное судно, попавшее в шторм. Взрывы бомб сотрясали его стены, пол ходил ходуном, а сквозь щели в окнах, заделанных железными щитами, просачивался горьковатый дым.
- Горит нефтеперегонный завод, - заметила тетя Чобан.
Шлампетер, замирая от страха, сидел молча и неподвижно. Вдруг он испуганно вскрикнул и подпрыгнул вверх. Все тоже вскочили со своих мест, думая, что зеленорубашечник рехнулся, чего многие уже давно ждали. Шлампетер сунул дрожащую руку в карман и двумя пальцами вытащил оттуда живую лягушку. С лягушкой в руке, пошатываясь, он подошел к старшему по дому Тыкве, ухватился за его пальто и с мольбой в голосе выдохнул:
- Хватит… Скажите им, чтоб они оставили меня в покое. Вы - старший по дому, скажите им, что я прошу заключить со мною мир… Я так больше не могу…
Тыква смерил его с головы до ног холодным взглядом.
- Не понимаю, чего вы от меня хотите. Не понимаю, господин, почему я обязан избавлять вас от каких-то неприятностей. Улаживайте свои дела сами.
Шлампетер повернулся, посмотрел на собравшихся в подвале и громко выкрикнул:
- Кто бы ты ни был, давай заключим мир. Прошу мира.
Он выбросил лягушку за дверь, сел на прежнее свое место и глубоко засунул руки в карманы.
После отбоя тревоги, Теофил Шлампетер обнаружил на своей двери большой лист бумаги. На нем крупными, с кулак, буквами было написано: "Мира не будет".
Теофил Шлампетер растерянно окинул взглядом балкон. На горизонте полыхали зарницы пожаров, над землей клубился густой, удушливый дым. На улице нещадно гудели пожарные машины и кареты "скорой помощи", небо обшаривали паучьи лапы прожекторов, по ночному небу с ревом проносились самолеты, помаргивающие своими бортовыми огнями. Словом, все свидетельствовало о том, что мира нет и не будет!…
На следующее утро Габи сел писать донесение о расстреле пианолы и о том, что зеленорубашечник запросил мира. Мама спросила, что это он пишет. Габи ответил, что занимается правописанием, и сказал истинную правду, поскольку благодаря донесениям он куда лучше усваивал орфографию, чем в радиошколе, не говоря уже о том, что репродуктор, в отличие от господина Шербана, не в силах был исправить ошибки. В своем донесении Габи упомянул также, что в подвале все, даже не исключая господина Теребеша, ругали немцев, особенно после того, как начались сильные бомбежки, и он, Габи, только теперь по-настоящему понял, что имел в виду господин Шербан, говоря, что лекарство бывает иногда невкусным, по его все же надо принимать ради собственного выздоровления. В подвале все твердят о том, что ждать осталось недолго, что скоро все кончится и тогда наступят хорошие времена.
Разумеется, доктор Шербан знал об этом: недаром он тоже торчал в подвале и все слышал, но одно дело слышать, а другое - официальное донесение.
С каждым днем боевая деятельность группы уменьшалась: делать было почти нечего. Теперь уже не нужно было следить за зеленорубашечником да и что мог сотворить этот притихший, смертельно напуганный человечишко? Господин Тыква тоже присмирел, да и Эде не доставлял никаких хлопот. Большую часть времени ребята проводили на конспиративной квартире, потому что похолодало, пошли осенние дожди, а в такую ненастную погоду лучше всего сидеть на конспиративной квартире и разрабатывать планы.
- Значит, так, - Габи окинул взглядом внимательно слушавших его членов группы, - подключим ток к железной сетке кровати зеленорубашечника, и когда он уляжется, его ударит током. Он вскочит, осмотрится и, никого не увидев, снова ляжет на кровать. И снова его ударит током… Вот он и пропрыгает всю ночь, а утром обязательно съедет с квартиры, так как решит, что по комнате ходят привидения.
- А как быть с Тыквой? - поинтересовался Денеш.
- Очень просто, - продолжал Габи. - Тыкву мы отстраним от должности старшего по дому, а заменит его или доктор Шербан, или я. Если назначат меня, тогда Шефчик-старший станет заместителем, раз он главный секретарь. Согласны?
Все согласились.
Габи сказал также, что если он станет старшим по дому, то сразу превратит Дуци опять в девочку. Потом построит отдельный вход в конспиративную квартиру прямо с улицы и повесит большую вывеску, но только изнутри, чтоб никто не мог ее прочитать. Ну, а зимой заставит дядю Варьяша сделать во дворе ледяную горку.
На заседаниях присутствовала и Дуци, так как становилось ясным, что превращение ее в девочку вопрос самого ближайшего будущего. К тому же они не боялись больше ни Тыквы, ни зеленорубашечника. Если ее увидят и даже узнают, не велика беда! Но сама Дуци все еще не могла избавиться от страха, вспоминая о встрече с Эде и зеленорубашечником.
Члены группы просто так, чтобы лишний раз напомнить о себе, решили подключить ток к кровати зеленорубашечника. И еще: в открытое окно расстрелять из рогаток электрическую лампочку.
Оба эти мероприятия были проведены в жизнь. Зеленорубашечник теперь уже не кричал, не просил пощады, а еще глубже втянул голову в свои сутулые плечи и молчал.
Кроме того, они еще ходили в радиошколу к Розмайерам, всякий раз рассматривая расстрелянную пианолу, и кое-когда по старой памяти награждали тумаками Эде. Вот и все их развлечения. Скучища!
В будни-то еще туда-сюда, а в воскресенье хоть пропадай. Радиошкола не работала, на конспиративную квартиру из-за опаски тоже не придешь. Оставалось одно - сидеть дома. Словом, воскресенья стали самыми нудными и скучными днями.
Габи вставал поздно и нехотя съедал завтрак, раздумывая, чем бы заняться: почитать или сыграть с самим собой в "блошки". Но жизнь обычно вносила свои поправки. Не успевал он закончить завтрак, как объявляли воздушную тревогу. Теперь уже медлить было нельзя. Он мгновенно натягивал на себя одежду, запихивал в рот целый кусок хлеба с жиром и под хлопки зениток бежал в подвал.
Однажды в подвале к отцу подсел дядя Шефчик и под большим секретом показал какую-то бумагу. Отец взял ее, пробежал глазами, кивая при этом головой. Габи сделал вид, будто играет с Пушком, а на самом деле одним глазком старался заглянуть в бумагу. Но прочитал он только три слова, написанные крупными буквами: "Рабочие! Прекращайте работу!" Отец быстро вернул бумагу дяде Шефчику и пробурчал:
- Вы с этим поосторожнее, сосед.
- Почему это? Потому что в ней сказана правда?
- Не те времена сейчас, чтоб говорить правду, - вздохнул отец. - Если у вас ее обнаружат, не миновать вам беды. Во всяком случае, имейте в виду - вы мне ничего не показывали и я ничего у вас не видел.
- Если бы все так поступали, как вы, Климко, - рассердился дядя Шефчик, - то мы бы всю жизнь сидели здесь, под землей, как кроты. Но, к счастью, есть люди, которые думают и делают иначе.
Габи чуть не вскрикнул, до того понравились ему слова дяди Шефчика. Но отец опять заговорил нерешительно и расплывчато: