И вот теперь мы сидели в Генкиной квартире и гадали, кто придет раньше: учительница или родители?
- А когда твои должны быть? - спросил я.
- Мама-то поздно придет, - ответил Генка. - У нее сегодня курсы. А вот папа - не знаю. Наверное, вовремя… Эх, началось бы сейчас землетрясение! Или хоть бы свет в квартире погас, что ли. Придет Ирина - света нет, родителей нет, ну она и уйдет.
- А что толку, - сказал я. - Уйдет, а завтра снова придет.
- Ну, завтра… Кто там знает, что завтра будет.
- Глупо, - сказал я.
- Нет, не глупо, - упрямо повторил Генка. - Света не будет, родителей пока нет…
- Ну, заладил, как пономарь. Вот мне папа недавно одну интересную штуку рассказывал. Раньше, давно, при царе еще, преступников не только на каторгу отправляли, но и ко всяким телесным наказаниям приговаривали. Так вот, писатель Достоевский вспоминает такие случаи, когда каторжники перед самой экзекуцией из тюрьмы бежали или еще какое-нибудь преступление делали. Прямо там, в тюрьме. Пусть, значит, снова следствие будет, суд будет, только чтобы оттянуть эту самую экзекуцию.
- Зачем это ты мне все говоришь? - с подозрением спросил Генка.
- А затем, - сказал я, - что ты мне этих самых каторжников напоминаешь.
- Да отстань ты со своими каторжниками! - разозлился Генка. - Подумал бы лучше, как выкрутиться.
- А чего тут думать, - сказал я. - Хочешь, чтобы свет в квартире погас? Пожалуйста. Вывинти пробки - и все дела.
- Гений! - сказал Генка и просиял. - Фарадей! Так мы и сделаем. Света нет, родителей нет, она и уйдет. Ну, чего ей без света сидеть.
Я понял, что Генка вбил себе в голову эту дурацкую идею и что никакими силами ее теперь оттуда не вышибешь.
Через десять секунд света в квартире не было.
- Темно-то как, - сказал Генка.
- Темно, - согласился я.
- Это хорошо, - сказал Генка. - В такой темнотище долго не усидишь.
И тут раздался стук в дверь. Генка, робея, пошел открывать, а я остался в комнате.
- Дома родители? - услышал я металлический голос Ирины Васильевны.
- Н-нету, - заикаясь ответил Генка. - С работы вот еще не пришли.
- Ничего, я подожду. Я никуда не тороплюсь. И включи же наконец свет!
- И свету нету, - сказал Генка. - Прямо сейчас взял вдруг и погас. Пробки, наверное, перегорели. Или это… напряжение куда-нибудь упало.
- Неважно, - прервала Генкино бормотание Ирина Васильевна. - Разговаривать можно и в темноте. Я не в шахматы пришла играть. Проводи меня. И дай хоть руку, что ли! Ничего ж не видно.
В дверях комнаты появились смутные силуэты учительницы и Генки.
Ирина Васильевна села на диван, а Генка остался стоять.
Наступило молчание.
И тут я понял, в каком дурацком положении я оказался. Я сидел на стуле в совершенно темном углу комнаты, и учительница совершенно не подозревала о моем присутствии. Мне стало совсем неловко, и я, чтобы как-то дать о себе знать, легонечко так начал покашливать.
- Ой, что это! - испуганно вскрикнула Ирина Васильевна. - Тут еще кто-то?!
- Это я, Ирина Васильевна, - сказал я. - Я тут в углу.
- Господи, Крылов! Как ты меня напугал. Гена, да найди же хоть свечку Какую-нибудь! Нельзя же так!
- Свечку? Сейчас посмотрю. Была вроде где-то. - И Генка поплелся в другую комнату. Наверное, до него стало доходить, что его глупая затея с пробками провалилась.
Через минуту он вернулся с зажженной свечой.
- Теперь подставку какую-нибудь возьми или блюдце, - сказала Ирина Васильевна. - Воск же будет капать.
- Генка, - сказал я, - у вас подсвечник, кажется, был. Помнишь, ты им еще орехи колол.
Генка залез на стул, достал со шкафа старый бронзовый подсвечник и вставил в него свечу. По комнате забегали красноватые причудливые тени.
Ирина Васильевна сидела молча, неотрывно глядя на маленький живой язычок пламени, и лицо ее вдруг показалось мне каким-то другим, незнакомым. И уже совсем неожиданно она сказала:
- Новый год скоро. Сейчас на улице я видела, как люди елки несли.
- Это верно, - сказал Генка, ободренный таким началом. - У нас тут елочный базар недалеко.
- А вот в Италии, - сказал я, тоже осмелев, - есть такой очень интересный обычай. Там под Новый год люди выбрасывают на улицу всякие старые, ненужные вещи. Прямо из окон бросают.
- Это зачем еще? - спросил Генка.
- Ну, как бы жизнь хотят новую начать. А все старое, плохое - за борт.
- Хороший обычай, - сказал Генка. - Если бы у нас был такой, я бы в первую очередь свой дневник выбросил.
Мы засмеялись, а потом Ирина Васильевна сказала:
- Когда я была примерно в вашем возрасте, мы жили на Васильевском острове в большущей коммунальной квартире. И почти в каждой семье были дети. Ну и, конечно, под Новый год каждая семья покупала елку и сначала оставляла ее в прихожей, у входной двери. Там иногда по девять-десять елок стояло. И как же здорово пахло этими елками в квартире! Я, бывало, из школы приду, встану в прихожей, стою и нюхаю. А теперь, когда муж елку домой приносит, я только и думаю о том, сколько после нее мусора будет.
Ирина Васильевна замолчала, а мы с Генкой сидели разинув рты и ничего не понимали. Потом она взяла со стола подсвечник и внимательно его оглядела. Огонек свечи задрожал, и все предметы в комнате будто зашевелились, задвигались.
- А колоть орехи подсвечником не стоит, - сказала Ирина Васильевна. - Посмотрите, какая вещь-то красивая. И слово хорошее: ПОД-СВЕЧНИК. Звучит, по-моему, гораздо лучше, чем, скажем, "люминесцентная лампа".
- Ясное дело, лучше, - сказал Генка, и даже в полумраке я видел, как сияла его физиономия. - И понятное к тому же: ставь, значит, его под свечу - и все дела. А то читаю в одной книжке: граф схватил канделябр и ударил незнакомца по голове. Что, думаю, за канделябр такой. Кочерга, что ли? Оказывается, обыкновенный подсвечник.
Ирина Васильевна весело засмеялась, и в этот момент хлопнула входная дверь.
- Генка! - послышался голос Николая Ивановича. - Почему такая темнотища? Света, что ли, нет?
- Пап, ты? А к нам вот Ирина Васильевна пришла, - невпопад ответил Генка и почему-то добавил: - В гости.
- Очень приятно, - сказал Николай Иванович. - Сейчас, одну минуту. Я только со светом разберусь.
Я услышал, как чиркнула спичка и через секунду послышался растерянный голос Генкиного папы:
- Но, товарищи… Тут же нет пробок?!
Наступила нехорошая пауза. А потом Николай Иванович произнес голосом, не предвещавшим ничего хорошего:
- Геннадий! Где пробки?!
Генка молчал, и я был уверен, что сейчас он, как те каторжники из романа Достоевского, дунул бы куда-нибудь подальше. А землетрясение или цунами подошло бы как нельзя кстати. Одним словом, назревал скандал.
И в этот щекотливый момент Ирина Васильевна вдруг вышла в коридор и спокойно так сказала:
- Николай Иванович, не надо. Не ищите пробки. У нас тут свечка горит. Давайте так, при свече посидим.
По списку
Новый год мы с родителями ездили встречать в Москву к папиной сестре. А когда рано утром второго января возвращались домой, я еще издали увидел около нашей парадной знакомую Генкину фигуру. Фигура нетерпеливо топтала чистый, свежевыпавший снежок и хлопала замерзшими ладонями, словно аплодируя нашему появлению.
- Здорово, - сказал я небрежно и даже вроде бы сердито, потому что был страшно рад видеть Генку. Ведь мы с ним не встречались целый год! - Чего это тебе не спится, мыслитель?
- Какой там сон! - закричал Генка и замахал руками. - Некогда сейчас дрыхнуть. Дуй быстрей домой, делай там что тебе надо и живо выходи. По дороге все расскажу.
Я не стал препираться и выяснять подробности, а побежал наверх. Уж если Генка в каникулы в девять часов утра на ногах, то сопротивление бесполезно.
- Куда идем? - спросил я, когда мы шагали по улице.
- В изостудию, - деловито ответил Генка. - Будем учиться живописи.
- Все понятно. А торопимся мы потому, что к вечеру нужно закончить картину "Явление Христа народу".
- Ничего тебе не понятно, - сказал Генка и остановился. - Ну-ка, вспомни, о чем Татьяна Алексеевна на последнем уроке перед каникулами нам говорила? О призвании говорила. О том, что в каждом человеке талант сидит, говорила. Надо только суметь его найти. А как его, спрашивается, найдешь, если мы с тобой, кроме школы, уроков да шайбы с клюшкой, ничего не видим.
- Почему это ничего? - сказал я. - В первой четверти, к примеру, мы на "Щелкунчика" ходили.
- Вот именно, - сказал Генка. - А во мне, может, какой-нибудь Семенов-Тян-Шанский сидит. Или братья Райт.
- Так сразу вдвоем и сидят?
- Что значит "вдвоем"?
- Ну, братьев, их же двое было.
- Да ну тебя! - отмахнулся Генка. - В общем, ты как хочешь, а я свои таланты зарывать в землю не намерен.