- Раз это не приказ, наказ, указ, - сказал он, возвращая мне подписной лист, - то потрудись закрыть дверь с той стороны.
Странно, почему-то я был уверен, что он непременно подпишется, хотя бы из осторожности. Но его отказ меня не обескуражил. Напротив, было даже приятно, что все так четко определилось и нечистые руки Гронского не коснулись нашего дела. В глазах Вали светилось торжество: ей казалось, что ее отец унизил меня.
И вдруг я рассмеялся оттого, что, вопреки жалкому Валиному торжеству, я все-таки взял реванш. И Валя поняла это - резко наклонив голову, чуть наискось к плечу, она спрятала лицо и быстро прошла в комнату…
Я иду дальше, от двери к двери, с лестницы на лестницу, с этажа на этаж, из подъезда в подъезд. Я вдавливаю круглые кнопки электрических звонков, дергаю за веревочные хвосты старинные колокольчики, отзывающиеся тонким, жалобным треньком, стучусь костяшками пальцев, ребром ладони, кулаками, носком и пяткой ботинка в молчаливые то деревянные, то обитые клеенкой по войлоку, а то и жестью двери. Чаще мне открывают, иногда нет. Чаще мой подписной лист пополняется, иногда нет. Я начинаю замечать, что у дверей тоже свое лицо. Есть двери добрые, они непременно широко распахнутся перед тобой в удачу; есть двери злые - лишь посветят узкой щелью и тут же захлопнутся; есть мертвые двери, раньше чем толкнешься в них, уже знаешь - они не откроются. Иногда попадаются двери безликие: ни звонка, ни колокольчика, ни списка жильцов, ни медной дощечки, ни почтового ящика, никакой царапины, никакой надписи на гладких досках, ни захоженного половичка перед ними, ни железной сетки, ни просто следов…
Вот за такой дверью я наткнулся на самого странного человека из всех населяющих наш большой дом.
В синеву бледный, с рыжими перьями волос, торчащими вокруг гладкой костяной плеши, с морковными глазами, он поразил, ошеломил меня до испуга. Едва я пробормотал положенную фразу о сборе средств на торпедный катер, как он затрясся от хохота и резким, птичьим голосом закричал:
- Что?.. Торпедный катер?.. Катись на легком катере к чертовой матери!..
Но тут же, вопреки своим словам, схватил меня за плечи и втащил в прихожую.
- Зачем тебе катер, мальчик? - кричал он. - Что ты с ним будешь делать? Кататься на Чистых прудах?
Я пробормотал, что катер нужен не мне, а нашему Военно-Морскому Флоту.
Он всплеснул руками.
- Такой маленький, а уже милитарист!..
Я решил по созвучию слов, что "милитарист" нечто вроде "милиционера". "Наверное, какой-нибудь кустарь или бывший нэпман, - подумал я. - Это они боятся милиционеров".
- Милиция тут ни при чем, - с достоинством сказал я. - Хотите подписывайтесь, хотите нет.
- Ты плохо агитируешь, мальчик! - вскричал человек. - Ты должен убедить меня, зачаровать, как василиск! Ты знаешь, кто я такой?
"Псих!" - чуть не слетело у меня с языка, но вместо этого я только мотнул головой.
- Я обыватель, - грустно сказал человек и сел на окованный жестью сундук, занимавший чуть не половину прихожей. - А ты понимаешь, что такое расшевелить обывателя, пробудить его для общественной жизни?.. - Он пристально посмотрел на меня своими морковными глазами. - Ну, а что такое обыватель - это хоть ты знаешь?
- Гад нашей жизни! - твердо ответил я.
- Неплохо! - сказал человек. - За это я дам тебе копейку… Не тебе, не тебе, - замахал он руками, - а на твой дурацкий катер.
Он скрылся в комнате и тут же вернулся, зажимая что-то в кулаке.
- Держи! - Он театральным жестом разжал кулак, на ладони лежал новенький рубль. - Бумажная копейка!.. - засмеялся он радостным, детским смехом.
Окончательно сбитый с толку, я крупно вывел на подписном листе "1 рубль" и сказал:
- Распишитесь.
- Я верю, верю, мальчик, что ты не истратишь мой рубль на мороженое! - закричал человек.
- Распишитесь, пожалуйста, иначе я не могу принять деньги.
Человек взял карандаш и размашисто расписался. Я посмотрел на его подпись и густо покраснел. Едва ли хоть одно имя появлялось в ту пору так часто на афишах, как имя рыжего, вихрастого человека. И ведь я знал, что знаменитый музыкант живет в нашем доме, но принимал за него совсем другого - почтенного, дородного старца с нежной сединой длинных легких волос, ниспадающих из-под старомодной фетровой шляпы на бархатный воротник пальто. Кто же тогда тот старый шарлатан, с благостным достоинством принимавший восторженные взгляды нашей дворовой вольницы? Или рыжий дурачит меня?..
- А у вас есть скрипка? - брякнул я.
- Виолончель, мальчик, виолончель! - строго поправил человек. - А теперь, когда мое инкогнито раскрыто, оставь меня, воинственное дитя. Я создан не для битв. То, что в мир приносит флейта, то уносит барабан…
Сейчас, когда я знал, кто он, его болтовня уже не раздражала меня, так же как и внезапные жесты и весь причудливый облик. Бессознательно я понимал ту вольную игру свободных душевных сил, что присуща щедро одаренным артистическим натурам…
Рубль музыканта оказался моей последней удачей в этот вечер. Подписной лист выглядел жалко. Что оставалось делать? У меня было девять рублей, скопленных на покупку трех томов "Виконта де Бражелона" в издании "Академии". Я превратил рубль виолончелиста в десять, в конце концов я и так знал "Бражелона" почти наизусть.
Но в школе меня ждал удар, перед которым померкли мои собственные неудачи. Ладейников собрал всего два рубля, и то рубль он получил от матери в награду за сочинение, написанное Лидой Ваккар. Пока мы возились с Ладейниковым, готовя его к контрольной, двое ребят из звена Карнеева обошли дом политкаторжан и собрали обильную жатву. Самое возмутительное было то, что они даже не жили в этом доме. Я хотел крупно поговорить с Карнеевым - его звено, собрав снова около пятидесяти рублей, почти догнало нас, - но тут внезапно забрезжил луч надежды.
В нашем классе учился Юра Петров, загадочный парень. Высокий, тонкий, с хрупкими костями, которые он постоянно ломал - то прыгая с лыжного трамплина, то на катке, то занимаясь фигурной ездой на велосипеде, - Петров представлял загадку и для учителей, и для нас, товарищей. Он лучше всех играл в баскетбол и в волейбол, лучше всех бегал на коньках и на лыжах, был настоящим виртуозом велосипедного спорта, но он не входил ни в одну команду. На все наши уговоры он отвечал примерно так: "Не могу, ребята. Перед соревнованием я обязательно чего-нибудь сломаю и подведу команду". - "А ты не ломай, поберегись". - "Это мое дело, - отвечал он надменно, - хочу ломаю, хочу нет". Учился он то прекрасно, то из рук вон плохо. От собраний старался отлынивать, но когда это не удавалось, всегда брал слово и закатывал такие речи, что казалось, нет более заинтересованного в школьной жизни человека, чем Юрка Петров. Однажды нашему звену поручили сколотить тридцать почтовых ящиков для рационализаторских предложений рабочих и служащих Московского почтамта и написать тридцать призывов. Юрка Петров взялся нам помогать и обнаружил такую ручную умелость, что мы все ящики уступили ему, а сами занялись плакатами. Тогда я ему сказал: "Юрка, почему ты не вступишь в пионерский отряд?" - "Э, нет, - ответил он, - позволь мне умереть беспартийным". И вот этот Юрка неожиданно попросил у меня подписной лист. Почему-то я сразу поверил, что Юрка - наше спасение, но будет ли это честно в отношении Карнеева?
- Да пусть собирает, - пожал плечами Карнеев, когда я рассказал ему о предложении Петрова.
- Ну, а как же соревнование? Петров не пионер.
Карнеев улыбнулся, мне показалось, немного свысока.
- Какая разница, если деньги идут на общее дело?
- А зачем вы у нас дома перебиваете? - вспылил я.
- Что, это ваши собственные дома, что ли? - спокойно ответил Карнеев.
- Не валяй дурака!.. У вас никто не живет в доме политкаторжан, чего вы туда сунулись?
- Мы спорим, как два золотоискателя! - засмеялся Карнеев.
- Ладно, - сказал я примирительно. - В общем, ты прав, дело действительно общее…
Юрка Петров оправдал самые смелые мои надежды… Он собрал рекордную сумму - шестьдесят рублей. Около Лялина переулка недавно открылся маленький нелегальный рынок. Юрка Петров решил обложить данью торговок ранними овощами, варенцом и салом. Он показывал торговке лист с печатью и коротко бросал: "А ну, тетка, доставай кошель!" И тетки, видимо полагая, что этим они откупаются от преследований милиции, раскошеливались.
Вся эта история отдавала чем-то незаконным. Но Юрка Петров со смехом доказывал, что торпедный катер в равной мере будет защищать и трудовой народ и этих спекулирующих теток. "Да, но ты обманул их…" - "Ничего подобного! Я же не говорил им, что это торговый сбор, а на листе прямо сказано, куда пойдут деньги". Все же подписной лист я у него отобрал. Тем более, что Карнеев хоть и посмеялся над Юркиной проделкой, но сказал: "Чистое дело надо делать чисто".
Наше звено лихорадило, случайные всплески удачи не способны были противостоять ровному напору карнеевского звена.
После занятий мы по привычке шли на Чистые пруды, обменяться мнениями и составить план очередной кампании. Май в этом году лихорадило, как наше звено. То он синел просторным, чистым небом, гнал из прибитых дорожек бульвара полевые запахи пробуждающейся земли и золотил воды пруда, то насыпал низкие серые облака, сочившиеся колкой изморозью, и морщил свинцовую воду жесткими складками. И мы, то скинув пальто и курточки, то пряча назябшие уши в поднятые воротники, топтались по дорожкам бульвара, тщетно пытаясь проникнуть в тайну карнеевского успеха.