- Наше звено соберет сто пятьдесят рублей! - крикнул я.
- Обязательство берет звено, а не звеньевой, - сухо сказал Шаповалов.
Я и сам это знал, но уж больно хотелось мне уязвить Карнеева.
На сборе звена мы решили, что каждый пионер будет подписывать жильцов своего дома. Большинство ребят обитало в маленьких домишках Покровских переулков, где нельзя было рассчитывать на обильную жатву, но три друга - Грызлов, Панков и Шугаев - жили в новом, восьмиэтажном доме военных, что в Сверчковом переулке, Ладейников - в таком же большом доме политкаторжан на Покровке, наконец, я - в доме печатников, хотя и трехэтажном, но огромном, выходившем на три переулка; Армянский, Сверчков, Телеграфный.
Я был уверен, что мой дом меня не подведет. Основное население, которому дом был обязан своим названием, составляли типографские рабочие: печатники, наборщики, офсетчики, брошюровщики, переплетчики, метранпажи - народ политически грамотный, партийный, многие участвовали в революции и гражданской войне. Конечно, были и другие жильцы, занимавшие некогда огромные квартиры в нашем, тогда еще доходном "доме Константинова". Сейчас их заставили потесниться…
Вечеров я отправился в путь. Меня встречали приветливо и серьезно, со строгим интересом к моему поручению. До сих пор памятны мне худые, бледноватые, будто тронутые свинцовым налетом лица, осторожный сухой кашель: многие носили в себе профессиональную болезнь дореволюционных наборщиков - чахотку; внимательные глаза за металлической оправой очков, глуховатые голоса, расспрашивающие, что за катер и с какой целью он строится. Разговор чаще велся в прихожей или на кухне, куда собирались все обитатели квартиры: главы семей, их жены, иные с грудными детьми на руках, мои дворовые дружки, а иной раз и неприятели. Но и эти последние, уважая дело, которое привело меня к ним, держались вежливо и предупредительно. В рабочих семьях подписывались все, не на много, по достатку и возможности, и я понимал, что внесший двадцать копеек был не скупее того, кто жертвовал полтинник, просто сейчас он не мог дать больше. Часто подписывались и жены: на три, пять копеек, сколько у кого оставалось от дневных расходов; они не складывали свои деньги с мужними, вносили их самостоятельно и тоже расписывались на листе. И мои дворовые приятели не оставались в стороне, причем вклад их порой превосходил родительский. Но особенно растрогал меня Борька Соломатин, хотя он внес всего пятачок. Это был очень старый, совсем стершийся, расплющенный пятак, но в том и заключалась его ценность. Борька отдал свой знаменитый биток, которым он обыгрывал весь двор в расшибалку.
В первый вечер я собрал около двадцати рублей. У большинства ребят, как и следовало ожидать, успехи были скромнее. Зато Грызлов, Панков и Шугаев могли похвалиться круглой суммой в пятьдесят рублей. Ладейников не пошел в обход. Он боялся засыпать контрольную по арифметике и весь вечер промучился с задачками. Все же общая сумма приближалась к сотне. Звено Карнеева собрало сорок рублей, остальные того меньше. В этот день мы были героями школы.
На большой перемене мне попался Карнеев.
- Мы думаем взять новое обязательство, - бросил я ему небрежно. - Что скажешь насчет двухсот рублей?
- А мы уже это сделали, - ответил он спокойно.
Надо было принимать срочные меры - Карнеев что-то задумал.
Павел Глуз был выдающимся математиком: мы проходили арифметику, а он давно вращался в сфере отвлеченных величин.
- Слушай, Глуз, ты не останешься после уроков позаниматься с Ладейниковым? - спросил я его.
- У меня сегодня кружок, - после долгой паузы, понадобившейся ему, чтобы уразуметь мой вопрос, ответил Глуз.
- Можешь разок пропустить. Ведь аврал. На Ладью вся надежда. Порешай с ним задачки, а то Карнеев нас побьет.
- Мы собрали девяносто семь рублей, а они сорок три, - вдруг оживился Глуз. - Значит, через неделю у нас будет шестьсот семьдесят девять рублей, а у них триста один, на триста семьдесят восемь рублей меньше.
- Да, по цифрам оно верно, - сказал я, несколько ошеломленный быстротой, с какой были произведены эти подсчеты, - а на деле хорошо бы две сотни собрать. Тут все не так просто… - Но, увидев, как затуманилось и отдалилось лицо Глуза, я не стал пускаться в объяснения. - Одним словом, раз ты сам не ходишь по квартирам, помогай нам своей гениальностью.
- Что же делать! - вздохнул Глуз.
Но Ладейников не успокоился.
- У меня с домашним сочинением паршиво, - сказал он.
Если бы дом политкаторжан не рисовался мне чем-то вроде золотых приисков, я бы по-свойски ответил Ладейникову.
- Да ты что - не можешь написать, как провел лето?
- А чего писать, когда я все лето играл в футбол?
- Лида! - позвал я высокую, сухощавую девочку с раскосыми серыми глазами. Сочинения Лиды Ваккар на вольную тему пользовались особой любовью у нашей учительницы Елизаветы Лукиничны из-за чувствительности, с какой Лида описывала сельские пейзажи и животных. Если верить Лидиным описаниям, то большая часть жизни лучшей гимнастки пятых классов проходила на берегах ручьев, заросших прудов, среди овечек и козочек.
- Чего тебе? - лениво спросила Лида.
- Лида, помоги этому обалдую написать, как он провел лето.
Лида, столь трогательная в своей прозе, вовсе не отличалась сентиментальностью.
- И не подумаю! - сказала она.
- Но у нас вся надежда на Ладью!..
Лида чуть смягчилась.
- У меня не выйдет.
- У тебя-то?
- Откуда я знаю, как он хулиганил летом?
- Он тебе расскажет, и он вовсе не хулиганил, правда, Ладья? Он играл в футбол, купался в ручье и пас овец.
- Скорее - его пасли, - вскользь бросила Лида. - Ладно, черт с вами!
- Вот бы мне кто с чертежиком помог… - завел Ладейников.
- Знаешь что - хватит! Помощь помощью, а батрачить на тебя никто не будет…
В следующий вечер я продолжил обход дома. Покончив с нашим двором, я перешел на другой двор и тут сразу же столкнулся с неожиданностью. Дверь мне открыл Чистопрудный парень Калабухов, мой самый ожесточенный враг. Мало того, что он принадлежал к враждебному клану, он, как и я, был влюблен в Нину. Варакину. По его наущению и с его участием меня не раз жестоко избивали на катке Чистопрудные ребята. Но почему он попал в наш дом?.. Видимо, Калабухова столь же удивило мое появление.
- Ты… ты чего?.. - проговорил он, заступая мне путь в коридор.
Один на один я не очень боялся Калабухова. Отстранив его плечом, я ответил свободно:
- Деньги на торпедный катер собираю… А ты чего тут делаешь?
- К бабушке пришел… - растерянно произнес Калабухов.
Между тем передняя заполнилась жильцами, и уже прозвучал привычный вопрос: "Тебе чего?.." Я хотел ответить, но Калабухов опередил меня:
- Я его знаю, он деньги на торпедный катер собирает!
После этого Калабухов забрал у меня лист и сам провел подписку. Когда же передняя опустела, он сунул мне собранные деньги и прошипел с ненавистью:
- Попадись ты мне, зараза, на Чистых прудах!..
Утро принесло разочарование. Панков, Грызлов и Шугаев столкнулись с конкуренцией: пионеры других школ, живущие в их доме, тоже проводили подписку на катер. Нашим ребятам достались поскребыши, что-то около двадцатки. Маленькие дома Покровских переулков, выжатые досуха, дали всего десять рублей, весь наш сбор едва достиг полусотни. Звено Карнеева собрало примерно столько же, и разрыв между нашими звеньями сохранился. Мы по-прежнему ходили в героях. Принимая от нас деньги в пионерской комнате, Шаповалов растроганно произнес.
- Молодцы, ребята!.. Народ вас не забудет!
За спиной Шаповалова, распластанные по стене, скрещивались древками знамена, над ними сиял золотом пионерский горн. И слова Виктора были как золото, как кумач… Потрясенный Ладейников дал слово, что немедленно ринется на штурм карманов политкаторжан…
Вечером я снова ходил по дому, но дело у меня не ладилось. Ничего удивительного тут не было. Квартиры с рабочим составом жильцов я уже обошел и сейчас все чаще натыкался на мутноватый, отнюдь не пролетарского корня, народишко. Помню, я очень долго стучался в маленькую, обитую войлоком дверь. Наконец дверь приоткрылась, в щели, косо перечеркнутой цепочкой, возникла повязанная темным платком старушечья голова. Крошечные, мокрые глазки, скользнув по мне, обрыскали лестничную площадку. Убедившись, что я один, старуха скинула цепочку и впустила меня в сумеречную переднюю, припахивающую церковью.
- Чего тебе? - спросила она.
- Я собираю деньги на торпедный катер…
- Чего?.. - Она повернула и наклонила голову так, что ее большое, голое ухо с мясистой мочкой приблизилось к моим губам.
- Деньги… - как в микрофон, сказал я в это ухо.
Старуха цепко оглядела меня.
- Одет вроде чистенько… Да кто их, нонешних, поймет… Ну-кось, выдь на площадку.
Я шагнул за порог. Старуха накинула дверную цепочку и сказала мне:
- Погоди тут…
Возилась старуха долго. Наконец в щели показалась темная, жилистая рука, держащая какой-то сверток в газетной бумаге.
- Ступай себе с богом!.. - И дверь захлопнулась.
Я развернул сверток. В нем оказались куски ситника, позеленевшие корки черного хлеба, маленькая копченая, медного цвета, рыбка и сморщенное яблоко. Первым моим движением было постучаться в дверь и швырнуть старухе ее оскорбительное подаяние. Да ну ее к черту! Положив сверток у порога, я постучался в другую дверь.
Мне никто не ответил, видимо, квартира была пустая. Я взбежал этажом выше и нажал кнопку звонка раньше, чем подумал, что сюда мне звонить не следует. Здесь жила Валя Гронская.