- Ох, трудно вашему брату - историку, - лукаво посочувствовала Рано.
- Легко - неинтересно, - рассудительно Ярослав, не принимая иронии.
Некоторое время они работали молча. Лацис по видеофону поинтересовался, не нуждаются ли молодые люди в каком-либо совете, пошутил насчет кислого вида Рано и, дружески скорчив уморительную гримасу, исчез с экрана.
- А он хороший, - сказала Рано.
- Он, наверное, очень много знает, - отозвался Андрей.
- Душевные качества определяются не знаниями, - возразила сестра.
- И знаниями, - поддержал товарища Ярослав. Рано не хотелось спорить. Не было настроения.
- Цифры, цифры, - вяло сказала она. - Андрей был прав: заглянуть бы в живую человеческую душу.
- Чего захотела! Цифры - это тоже очень важно. - Ярославу и самому они надоели, просто он хотел поддержать честь историка. - По цифрам можно узнать массу интересного.
- Я понимаю. Экономика. Конечно, важно. Но ведь хочется знать, о чём и как они думали, как проводили время, в чём находили счастье. В сборе лома? В мечтах о будущем?
- Скорее, в борьбе за будущее.
- Мы тоже боремся за будущее, но у нас счастливое настоящее.
Ярослав задумался. Андрей выжидательно смотрел на друга, будто тот мог ответить на все вопросы, решить все проблемы, - ведь он был в родной стихия истории.
- Это сложная штука, - сказал Ярослав. - Конечно, и в их настоящем было счастье. Была любовь. Были успехи в делах. А то, что они шли в коммунизм первыми, - одно это должно было делать их жизнь особо содержательной, исполненной чего-то высокого.
- Ну вот, я и хочу понять это. И Андрей, по-моему, тоже. Понять их формулу счастья, что ли. А эти твои цифры ничего мне не говорят.
- Почему - мои? Это их цифры.
- Не придирайся. Ладно, давай работать…
Раскрыв одну из папок, Рано увидела газету. В неё были заложены какие-то платёжные ведомости. Газета была очень старая, на рыхлой, толстой желтоватой бумаге. Рано взглянула на дату - 18 июня 1963 года. С первой страницы улыбались Валентина Терешкова и Валерий Быковский - одни из первых космонавтов Земли.
Сколько потом было космических взлётов, экспедиций, рейсов - не счесть. Они стали будничными. Но те… Ведь они были одни из первых, самых первых в истории человечества.
Лица этих космонавтов были знакомы Рано - по книжным портретам. Но здесь они выглядели совсем по-иному. Черты лица были те же, а выглядели по-иному. На газетную полосу они вошли прямо из жизни, с фотографической пленки. Они улыбались, два молодых радостных человека, слушая восторженный гул землян. Он и сейчас, через долгое столетие, вдруг почудился Рано в тихой светлой комнате архива. Она представила себя читательницей газеты тех дней и сразу ощутила, как сильно забилось сердце.
Почти всё место в газете занимали материалы о космонавтах - официальные сообщения, приветствия, очерки, статьи, фотографии. Но были тут и заметки о строительстве гигантской электростанции на сибирской реке и о новых моделях машин, о кровавых боях во Вьетнаме и забастовке в Лондоне, кого-то ругали за срыв заводской программы, а объявления на четвертой полосе газеты извещали о разводе супружеских пар, о приёме на работу и сообщали, какие фильмы будут демонстрироваться в кинотеатрах.
Они воздвигали могучие промышленные комплексы, лезли в глубины земли за рудой, воевали за каждую тонну металлического лома, делали машины, в заброшенных степях выращивали хлеб, а по вечерам упрямо листали книги или шли в кино, и радовались, и смеялись, а кто-то печалился и негодовал, а где-то злой, падший человек наотмашь бил ножом другого в сердце…
Спазма сжала горло Рано. Милые, далёкие мои предки! Как же нелегко и как гордо вы жили! Да, звериное прошлое ещё корежило людей, ещё поднимал человек на человека оружие, было трудно, а вы, упорные и целеустремлённые, всё же шли вперёд, отшвыривая мерзости прошлого, расчищая дорогу будущему, нам…
Сквозь все ещё звучащий приветственный гул она услышала тяжёлое погромыхивание и скрежет землеройных машин, шум станков и негромкое гудение электромоторов. На тревожное сверкание алых струй ритмически чётко накатывались спокойные широкие полосы голубого. Ей давно слышалось и виделось то, что она хотела и стеснялась назвать "Симфонией звездных дорог". Но то было лишь пение космических трасс, свистящий, пронзительный взлёт, неземные, странные перезвоны и шорохи, слепящее сияние светил. Ей не хватало земной основы будущего произведения. Сейчас она её услышала.
Закаменев, Рано вслушивалась в прошедшее столетие. Рука Ярослава легла на её плечо.
- Ты где-то очень далеко, Рано. Мы окликали тебя дважды.
- Да? - Она нехотя возвращалась в своё время. - Извини, Яр, я задумалась.
- Взгляни, что он нашел! - Андрей был необычно возбужден. - Дневник!
В руках Ярослава были две тетради, какими в двадцатом веке пользовались ученики. На каждой из них стояла подпись: "Инга Холмова" и номера - третий и четвёртый.
- Дневник, понимаешь? - Глаза Ярослава лучились.
- Но… ведь это личные записи…
- Они сделаны более ста лет назад. Их автора давно нет в живых…
ДНЕВНИК ИНГИ
Тетрадь третья
17 декабря 1962 г.
Ого, сегодня я начинаю третью тетрадь. Подумать только, уже третью! А первые записи я сделала два с лишним года назад, была совсем ещё девчонка, семиклассница. Теперь как-никак в девятом!
Я перелистала старые тетради. Смешно! Какие-то пустые, бессодержательные записи: "Сегодня по истории получила пять, по немецкому - пять. Завтра контрольная по химии". И так каждый день, и это я называла дневником! Хорошо, что Агния Ивановна дала добрый совет. В последнее время записи стали другими. Ну, и сама я, конечно, взрослею. Ведь всё-таки мне шестнадцать лет, и я в девятом классе. Впрочем, иногда мне кажется, что я полная дура, тупица, ничего не могу понять в жизни, и тогда я становлюсь противной себе…
Ну, расфилософствовалась, Ингочка!..
Вчера был хороший день. Во-первых, две пятёрки. (Только что издевалась над такими записями.) Во-вторых, на занятиях нашего литкружка я читала свой рассказ, всем понравилось, а потом был интересный разговор.
- Тут зачеркнуто, - сказал Ярослав. - По-моему, зачеркнуты слова: "В-третьих, один человек…"
- Значит, этим "в-третьих" она боялась поделиться даже сама с собой, - задумчиво сказала Рано.
- Наверное, проще: "в-третьих" было несущественным, - скептически заметил Андрей.
О нашем литкружке я ещё не писала. Он гораздо лучше, чем в старой школе, откуда я перевелась. Я считаю, что все дело в руководителе. У нас руководитель Венедикт Петрович Старцев. Он ещё не очень старый, лет сорока, лохматый и милый очкарик, толстенький и безобидный. С нами держится как с равными, выслушивает очень внимательно и спорит яростно. С ним интересно: ни казенщины, ни нотаций. Мы читаем своё (у нас несколько "писателей"), обсуждаем литературные новинки и говорим на самые различные темы. Получается как-то "не по-школьному, и это хорошо.
Ребята в кружке, конечно, самые разные. Есть, по-моему, интересные. Мне нравится (как человек) Володя Цыбин. Правда, он противоречивый. Положительное в нём: держится независимо, хорошо воспитан, мыслит оригинально. Отрицательное - слишком любит всё модное и немножко важничает. Ну, а то, что он подражает Вознесенскому и ещё кому-то (Володя у нас "поэт"), так это не страшно: начинающие все кому-нибудь подражают.
Его противоположность - Мила Цапкина. Она у нас очень "правильная", очень дисциплинированная и очень въедливая. Володя дал ей прозвище Догматик, и оно прямо-таки прилипло к Миле. Но, мне кажется, она неплохая девчонка, прямая и честная. Мы с ней, похоже, начинаем дружить. Ну, ещё не по-настоящему, но как-то сблизились. Я её раза два поддержала на собраниях (она хотя и сухарь, а говорила очень верные вещи), и Мила, видимо, почувствовала ко мне расположение. Сама она ничего не пишет, а просто любит литературу и потому записалась в кружок. Мы шутя говорим, что из неё выйдет "железный" критик. Все может быть…
- Смотрите, - сказал Ярослав, - рисунки. И дальше - тоже. Она не только писала, но и рисовала.
Среди текста теми же фиолетовыми чернилами были набросаны портреты людей, дома в каком-то уголке улицы, старинный городской трамвай.
- А она неплохая художница, - похвалила Рано. - Очень уверенная рука… Взгляните, какое неуклюжее сооружение… Ну-ка, ну-ка, покажи это…
- Надо по порядку, - сказал Андрей. Ярослав снова стал читать.
Венедикт Петрович почему-то очень тянет в кружок Даниила Седых, но тот упирается. Вообще странный парень. Девчонки говорят про него "интересный", подразумевая красивую внешность. Мне кажется, даже Мила Цапкина порой заглядывается на Данечку. Я лично не нахожу в нем ничего особенного. Здоровый, сильный парень, нормальное лицо - и всё. Сутулится, потому что высокий, ходит вразвалочку. Правда, на спортивных занятиях и в играх он всегда один из первых. Откуда-то появляются и ловкость, и быстрота. А так - руки в брюки, молчит, усмехается. Иногда грубит. Но вообще-то, видимо, толковый парень. Увлекается биологией и биофизикой, должно быть, много читает, хотя учится не блестяще.
Вчера я как староста кружка подошла к нему после уроков. Велел Венедикт Петрович. Спрашиваю:
- Ты придешь на занятия литкружка?
Он насмешливо пожал плечами:
- В обществе гениев я чувствую себя стеснённо.
- Тебя, Седых, всерьез спрашивают.
- А похоже, что я шучу?
Я разозлилась:
- Ну, как хочешь!