Ангелочек была не права, Король мед любил, но когда тебе его суют каждый час, куда все это может вместиться?
А вот Юхан - фигура солидная! Ни с кем не спорит, со всеми соглашается, но все делает по-своему тихо и спокойно, как считает нужным. Кто бы ни учил кто бы ни кричал. Неправильно? Дед посмотрит на "учителей" задумчиво и согласится: да, неправильно Но… сделает именно так - неправильно.
Нравоучения по любому поводу, примеры из жизни святых, учение Христа - ими Ангелочек начинала свой день, ими и заканчивала. Дед же Юхан от всех суетных мирских дел отгородился песней, которую насвистывал сквозь зубы. Король попробовал так свистеть, не сумел. Песня эта называлась "На земле Мулги - там жить хорошо".
Земля Мулги…
Есть, конечно, такая земля в центре республики, земля хлебородная, отсюда слова "там жить хорошо". На Острове земля намного хуже, что и говорить, но и про Остров песни поют, и тоже имеются слова примерно такого содержания: "Нигде на свете лучше нет, как летом на Островной земле…"
Когда Король вырос, он в этом убедился: летом и зимою, осенью и весною - на острове хорошо в любое время года, хотя почва здесь каменистая, но разве в этом дело? Здесь же растет такое удивительное растение - кадакас. Оно, как и островитяне, упорное, а еще целебное и красивое. Кадакас… Король узнал, один лишь гектар в состоянии оздоровить воздух целого города. А как пахнет он! Как крепка его древесина! И нигде нет его столько, сколько на Островной земле.
Королю жилось привольно, его свободу не ограничивали, так что он действительно чувствовал себя здесь королем. Он и Вилка неразлучно носились повсюду, вместе всему на свете удивлялись, вместе познавали жизнь: Король - задавая всем вопросы, Вилка - полагаясь на свой нос. Но, надо сказать, не любил Король выспрашивать. Он предпочитал догадываться, одним словом, сам устанавливать, что есть что, и поступать, чисто интуитивно; ежели все-таки что-то не поддавалось разумению, тогда лишь спросит: "почему", "что", "как"?
Мелинда, наоборот, во все совала нос, но не так, как Ангелочек, чтобы учить, как правильно, а чтобы выспрашивать: кто, где, когда, почему, зачем, отчего - все Мелинда должна была знать. Разговаривала она веско и значительно, так что никто никогда не сомневался: она знает, и она права. Алфред говорил, что с такой женой, как Мелинда, Хуго обязательно наследует после смерти Юхана хутор Сааре, потому что Иммануэль легкомысленный, а какая у него будет жена… Да и будет ли вообще?
А Манчи действительно больше интересовался качелями. Они были поставлены молодежью Звенинога посредине деревни неподалеку от пруда, рядом с хутором, который назывался Прудовым. Здесь Манчи и его друг Эйнар с хутора Ребра каждый вечер проводили на качелях. До полуночи слышались визги девушек и песни. Собственно, когда приходил Манчи домой - кто это видел или слышал?
С появлением же в Звенинога Алфреда на хуторе Сааре стали по вечерам как бы случайно собираться мужчины. Приходили посудачить, о чем писали газеты, и подстригаться. Алфред умел стричь, Короля он всегда сам стриг. Его услугами пользовались дед Юхан и Эйнар с Ребра, Манчи и все, кто просил. А мужчинам в деревне это было удобно - не надо ездить в город Журавлей в парикмахерскую, не надо платить, Алфред подстригал за так, тем более что и поговорить о жизни можно.
О чем только не говорили…
Его Величеству нравились такие публичные стрижки во дворе хутора, где у бани Алфред ставил табуретку для клиентов, которые в ожидании своей очереди рассаживались кому как нравилось: кто на дровах, кто на скамейке, кто просто на траве. Его Величество тоже где-нибудь пристраивалось: слушать было интересно. Можно было идти на качели с Манчи, но там собирались главным образом взрослые девушки с парнями, которые то щипали девчат, то обнимали, а те верещали да визжали, хотя страшно им явно не было. Королю такой шум был не по душе.
Другое дело здесь: говорили про короля ланьего народа, который жил на острове Абрука и недавно зимою умер. Это, оказывается, была самая большая лань в стране, но она сломала ногу, и ее убили, а шкуру набили и выставили в музее; говорили про пожар в парке города Журавлей - столице Островной земли, кто-то знал, что у львов обоняние намного сильнее, чем у собак: там, где чует лев, собака еще даже не принюхивается. Но больше всего разговоров уделялось делам войны. Гадали, чего ради нужно Гитлеру звание почетного гражданина Данцига - свободного города, где немцы его приветствуют, а поляки-де не знают, как и быть… Говорили про совершенно непонятный Королю польский коридор, являющийся якобы яблоком раздора между немцами и поляками. Немцы хотят эту "прихожку" присоединить к Германии, а поляки опять же против. Но они-де предупредили: если немец сунется, встретится с польским штыком. А Берия, говорят, выгнал всех немцев из Москвы и России, потому что у них там убили авиаконструктора Яковского в его собственной квартире: ударили по голове, затем задушили. Потом восхищались перелетом англичанина Грововера из Англии в Россию, куда он прилетел, чтобы увезти свою жену из советского "ада".
Эта история Королю нравилась, у него даже глаза повлажнели. История о том, как англичанин влюбился в русскую колхозницу и они обвенчались, но ему надо было вернуться в Англию, а ей нельзя было с ним. Он уехал домой, стал тосковать и тогда сел в маленький самолетик и полетел через моря и суши, преодолевая бури. Прилетел в Москву, король и министры российские разрешили ему взять свою жену в Англию, раз уж ему так сильно надо. И они уехали счастливые.
Больше всех других разговоров на Короля произвели впечатление рассказы и суждения людей о девяноста девяти моряках, которые погибли в подводной лодке.
- Не могли проделать дыру через обивку, пока хвост лодки торчал из воды, а тут и корма ушла под воду…
- Дураки! Им надо было хвост подлодки тросами обмотать и между двух кораблей ее вытянуть…
- Так или иначе, дураки или нет, но спаслись только четверо, остальные девяносто девять задохнулись. Да и то они там чуть ли не целую неделю ждали, когда их спасут, пока корма не скрылась.
- А я знаю главную новость! - заорал Эйнар с хутора Ребро, появившись неожиданно. Эйнар в сравнении с Манчи был горой, Манчи - камешек. Или же - Эйнар был дубом, а Манчи камышинкой. Эйнар; был высокий и плотный и очень сильный. У него было круглое красное лицо. Говорил же он так громко, что Вилка от его голоса начинала мелко дрожать. Все уставились на Эйнара: какую главную новость он знает?
- Мне только что рассказали…
Эйнар скорчил торжествующую мину.
- Германия войну, что ли, объявила Польше? - загалдели стригущиеся.
- Мне только что рассказали, - повторил Эйнар, - как две дамы с ридикюлями переругались в омнибусе из-за забытого кем-то пакета. А в нем оказалась дохлая кошка. Хэ-хэ-хэ! - Эйнар заржал громко и весело, когда все кругом плевались. - Манчи где?
Но кто мог знать, где Манчи?
Алфред в это время работал. Щелкали ножницы, у табуретки валялись волосы разных цветов, и только Ангелочек здесь не задерживалась, хотя не раз мимо пробегала, разве что приостанавливалась, чтобы предать анафеме бездельников и зубоскалов, треплющих попусту языком. "Тоже мне политики, - ворчала она, - да что вы понимаете? Как богу угодно, так все и будет, говори сколько хочешь и о чем хочешь".
Однажды Король проснулся очень рано, когда первые лучи солнца упали на большую паутину под верхней стропилой. Саареский петух проснулся и сообщил об этом всему миру; первой отреагировала на это черная ворона на раките, которая, в свою очередь, тут же эту новость передала своим, и пошло-поехало карканье-кукареканье кругом. Но в конуре Вилки было тихо, следовательно, вставать Его Величеству было еще рано. Он лежал с открытыми глазами и думал. По его, королевскому, мнению, не было на свете ничего более замечательного, чем лежать в свином корыте на чердаке, глазеть на жирного паука, старающегося укрыться от солнечных лучей в паутине, и думать.
Короли, собственно, только тем и занимаются, что думают, - это их работа. Думают они по-разному, умно и не очень, но это уже детали.
Люксембургский Король думал о том, что жить летом на Островной земле превосходно, а на хуторе Сааре просто чудесно, а в таком случае жизнь вообще прекрасная вещь. Да, конечно, лето… Это лучше, чем зима. Правда, зимою бывает Рождество. Ночь Рождения Христа, когда никто ни с кем не враждует, но какой от этого толк, если после Рождества все опять принимаются за старое…
Здесь мысли Короля остановились на понятии "вражда". Откуда это на земле взялось? Зачем она в мире вообще нужна, эта вражда? Лично ему, Королю, враждовать совсем не хотелось ни с кем, даже с Алфредом, который нередко побуждал его к этому одним воспитательным атрибутом, созданным единственно для того, чтобы брюки не падали…