Глава 3. Мама, Коля и Маркиз
Ещё поднимаясь в лифте, Коля уже с радостью думал о том, как, придя домой, вытащит из-под подушки "Голову профессора Доуэля" и прямо за ужином дочитает её всю до последней точки. Книгу эту дала маме на работе сотрудница и очень просила не задерживать. Но разве может задержаться у Коли интересная книга! Одно плохо: хорошие книги, даже самые толстые, очень быстро кончаются. А когда закрывается последняя страница, то становится совсем грустно. Будто стоишь один на пустой платформе и смотришь вслед поезду, на котором уехал твой лучший друг.
В дверях своей квартиры Коля увидел Тычкина - соседа, проживавшего этажом ниже, - и маму.
- Я вас, Татьяна Николаевна, в последний раз предупреждаю, - сердито выговаривал Тычкин. - Я ведь могу и в суд подать. И будете компенсировать! Сколько можно с вами цацкаться! Вы меня уже третий раз заливаете. А у меня, между прочим, на этой стенке картина висит. "Девятый вал"!
Мама, прижав руки к груди, нервно сжимала ладони и виновато улыбалась.
- Но ведь ко мне вчера приходил слесарь, - робко оправдывалась она.
- Уж я не знаю, кто там к вам приходил, но у меня опять на обоях потёки. В общем, я вас категорически предупредил! А там пеняйте на себя.
И Тычкин, сердито сопя и бормоча что-то, пошлёпал к лифту.
- Почему ты разрешаешь этому Затычкину так с собой разговаривать? - сердито спросил Коля.
- Но, Коленька, мы же действительно виноваты, - отвечала Татьяна Николаевна. - Только ты, ради бога, не включай пока воду на кухне. Но каков этот слесарь, а? Три минуты повозился и, разумеется, ничего не сделал. Да ещё перед уходом заявляет: "Я вам пока временную прокладку поставил". Я ему говорю: "Геннадий, а нельзя ли какую-нибудь постоянную прокладку поставить?" Так ты знаешь, что он ответил? "Ничто, - говорит, - так не постоянно, как временное". Надо же, философ!
- Никакой он не философ, - сказал Коля. - Халтурщик он самый настоящий.
- Ладно тебе, не ворчи. Посмотри лучше, какие я симпатичные обои купила. Недорогие, но, говорят, очень модные.
Татьяна Николаевна вынула из сумки рулон и, развернув, с гордостью показала сыну.
На обоях была изображена кирпичная кладка в натуральную величину. Между кирпичами, как и положено, пробегали полосы грязновато-серого раствора. Горожанину девятнадцатого века сама мысль оклеить такими обоями жилище показалась бы, наверное, дикой. Все равно что, если бы ему предложили ходить в пальто, вывернутом наизнанку. А жителю Петербурга они бы непременно напомнили неуютные казематы Петропавловской крепости. Но давно перестала быть страшной Петропавловка, весело гудящая голосами экскурсантов. А красный глиняный кирпич напоминает обитателю крупноблочных коробок нечто старое, крепкое и доброе.
- Как ты думаешь, сумеем мы с тобой сами оклеить прихожую? - спросила Татьяна Николаевна.
- Конечно сумеем, - ответил Коля. - Но ведь потом кирпичи нужно будет штукатурить. А это сложнее.
Татьяна Николаевна засмеялась и ласково потрепала сына по волосам.
- Иди ешь, всё на плите. А мне нужно работать. Я обещала Паукову к утру напечатать статью. Представляешь, он мне сегодня говорит: "Вы, Танечка, единственная, кто разбирает мой почерк".
- Хитрый жук твой Пауков. Просто он знает, что ты быстрее всех печатаешь. Да и лучше всех.
- Ну, зачем так говорить. Кондрат Вульфович - очень порядочный, культурный человек. Без пяти минут доктор наук. Через неделю он улетает в Версаль на симпозиум. Вот он и торопится.
Татьяна Николаевна вздохнула и направилась к старенькой "Оптиме", под которую в три слоя был подложен войлок от изношенных валенок. С этой подкладкой машинка не так сильно стучала и не будила сына, когда ей приходилось засиживаться допоздна.
"Улетает в Версаль", - повторила она про себя. Трудно было поверить, что можно вот так просто купить билет, захватить в дорогу варёную курицу, "Огонёк" с кроссвордом и улететь в Версаль. Вообще, ей представлялось, что Версаль - это озорная выдумка писателя Дюма. Там сверкают на солнце фонтаны, плетут интриги кардиналы, мушкетёры беспрерывно дерутся на дуэлях, а капризные людовики отравляют жизнь несчастным королевам. Симпозиум же таксономистов и систематиков никак не вписывался в эту картину.
Самой Татьяне Николаевне не приходилось ездить дальше Бердянска, где она три года назад провела отпуск вместе с сыном. Из поездки запомнились только длинные очереди в столовые и дикое количество склизких медуз, которыми в тот год было богато Азовское море. Татьяна Николаевна привычным движением вставила бумагу в каретку и раскрыла рукопись пауковской статьи с интригующим названием: "Ревизия закавказских клопов-щитовиков близких родов". Но прежде чем взять первый аккорд, она обернулась и крикнула:
- Колюня, покорми Маркиза! Рыба стынет на балконе.
Третьим и последним членом семьи Скородумовых был огромный сибирский кот с роскошной дымчатой шерстью и грустными жёлтыми глазами. На груди у него имелся аккуратный белый треугольник с тёмной полосой у горла. Имя Маркиз придумал для кота Коля. И надо думать, удачно. С одной стороны, оно отражало благородство его кровей и степенность характера, с другой - имя было удобно в употреблении и быстро пришлось по душе самому коту.
- Маркиз, Маркиз, Маркиз-кис-кис! - позвал Коля, заходя в свою комнату. Маркиз чинно сидел на письменном столе, положив роскошный хвост на учебник математики. Жёлтые, немигающие глаза кота смотрели на Колю со строгой грустью.
- Извольте, ваше благородие, откушать мойвы, - сказал Коля, жестом приглашая кота на трапезу. Ноздри Маркиза затрепетали. В отличие от других котов Маркиз никогда не суетился, не бежал с угодливой поспешностью на кухню, задрав хвост и тыча носом в пятки хозяина. Через некоторое время после приглашения он сам являлся к месту обеда, неторопливо обнюхивал миску и степенно принимался за еду.
Коля вынул из-под подушки "Голову профессора Доуэля", и ему вдруг с удивительной ясностью представились золочёные корешки библиотеки приключений. "А что, может, всё и получится, - подумал он. - Найдём мы с Ляпой этого человека и тогда…" Коля мечтательно вздохнул и углубился в чтение. Но едва он успел прочесть, как несчастная профессорская голова открыла глаза и зашевелила губами, как на балконе нервно затряслась консервная банка, привязанная к перилам. В ней со звоном запрыгали шайбы, винтики и прочая слесарная мелочь. От банки вверх тянулся тонкий нейлоновый шнур. Коля с сожалением закрыл книгу и, бросив на ходу: "Мам, я сейчас!", выскочил из квартиры.
Звенящая банка была сигналом. Сигнал же этот означал, что Саша призывает друга по срочному, важному, а может быть, даже и тайному делу.
Надо сказать, что ребята жили в одном доме и в одном подъезде. Только квартира Скородумовых находилась на десятом этаже, а квартира Оляпкиных - на пятнадцатом. В обеих квартирах имелись телефоны. Но в разговорах по телефону было что-то скучное, обыденное и даже казённое. Одно дело - снять трубку и спросить, какой параграф задан по истории, или выяснить, как пишется слово "винегрет". И совсем другое, когда тебе нужно срочно сообщить, что крючок от вешалки сделан из магниевого сплава и что, превратив его в опилки, можно устроить замечательный фейерверк. Да и вообще, в прыгающей банке было что-то живое и весёлое…