Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
- Пирожка бы сейчас! - сказала Настя мечтательно. Они сидели на треснувшем, вросшем в землю жернове, возле бывшего обиталища ведьм.
- Оголодала? - с улыбкой спросил Юра.
Настя замотала головой.
- Я сытая. Пирожка охота… У нас каждый день пироги пекли. С яйцами, грибами, капустой, рисом, с яблоками, вишнями, черникой.
- А ты, видать, балованная! - засмеялся Гагарин.
- Конечно, - с достоинством подтвердила Настя. - Я молёное дитя.
- Как это - молёное?
- Папка с мамкой никак родить не могли. И бабка покойная меня у бога вымолила.
- А разве бог есть? - озадачился Юра.
- Только у старых людей. У молодых его не бывает.
- Жалко! - снова засмеялся Юра. - А то бы мы пирожка намолили!
- Посмейся ещё! - обиделась Настя. - Я с тобой водиться не буду.
- Знаешь, - осенило Юру, - пойдём к нам. Мать вчера тесто ставила. Насчёт пирогов - не знаю, а жамочку или пышку наверняка ухватим.
- Пышки с вареньем - вот вкуснота! - плотоядно зажмурилось "молёное" дитя…
…Но пока настал черёд сладким пышкам, им пришлось отведать кисленького. У Гагариных сидела встревоженная и обозлённая Ксения Герасимовна.
- Явились не запылились! - приветствовала она появление дружной пары. - Я тут с ума схожу, а им горюшка мало. Куда вы запропастились?
- Да никуда, - подёрнул плечом Юра. - Просто гуляли.
- Дышали свежим воздухом, - уточнила Настя.
- Видали! - всплеснула руками Ксения Герасимовна, и седые волосы её взметнулись дыбом от возмущения. - Воздухом они дышали, поганцы!.. - Она повернулась к Анне Тимофеевне, с укоризной поглядывавшей на сына. - Недовольна я вашим парнем, очень недовольна.
- Чего он ещё натворил? - огорчённо спросила Гагарина.
- Ведёт себя кое-как…
В избу вошёл Алексей Иванович и остановился у печи, чтобы не мешать разговору.
- …дерётся, товарищей обижает.
- Сроду никого не обижал, - сумрачно проворчал Юра.
- Вспомни, что было после уроков…
- А зачем они с меня масло жмали? - встрела Настя.
- Не "жмали", а "жали", Жигалина, - по учительской привычке поправила Ксения Герасимовна и слегка покраснела. - Прости, Гагарин, я не знала, что ты заступался… Ладно, пошли домой, Настасья!
На столе появился кипящий самовар.
- Может, чайку попьёте, Ксения Герасимовна? - предложила Гагарина. - С горячими пышечками.
- Спасибо, Анна Тимофеевна. Мне ещё гору тетрадок проверять. Бывайте здоровы.
Учительница увела разочарованную Настю, но Юра успел - уже в сенях - вручить своей подруге кулёчек с тёплыми пышками…
ХОЛМИК ПОСРЕДИ ДЕРЕВНИ
В тот день провожали клушинское ополчение. На небольшой площади перед колхозным правлением состоялся митинг. Председатель колхоза сказал ополченцам напутственное слово:
- От века клушинцы бесстрашно ломали горло врагам России. Не посрамит боевой славы нашей земли клушинское народное ополчение. Ждём вас с победой, товарищи!
Ополченцы хрипло сказали "Ура!", повернулись под команду и двинулись в направлении Гжатска, навстречу неприятелю.
Были они в своей обычной крестьянской одежде, в какой выходили на пахоту или уборочную: в стареньких пиджаках, ватниках, брюках, заправленных в сапоги, кепчонках и фуражках. За плечами каждого висел мешочек - сидор со сменой белья, портянками, полотенцем и мылом. Никакого оружия у них не имелось - ни огнестрельного, ни холодного. Лишь у командира, секретаря партийной организации колхоза, на ремне висела пустая револьверная кобура, заменявшая ему планшет. Может быть, оттого, что у ополченцев был такой гражданский вид, никто не голосил, не плакал. Просто не верилось, что этих пожилых, мирных и безоружных людей ждёт кровопролитное сражение.
Ополчение вышагнуло за деревню, одолев заросший бузиной овраг, когда возле строя возник, будто из воздуха родившись, Алексей Иванович Гагарин.
Анна Тимофеевна, принимавшая участие в проводах ополченцев, увидела мужа, хотела броситься за ним, но вдруг раздумала.
К хромому добровольцу подошёл командир ополчения и что-то сказал ему. Алексей Иванович сделал вид, что не слышит, и продолжал шагать в строю. Командир приблизил ладонь ко рту, бросил какую-то команду, ополченцы прибавили шагу. Гагарин изо всех сил старался не отстать.
Ополчение перевалило через бугор и двинулось чуть не на рысях в ту сторону, где небо обливалось зарницами залпов. Гагарин отстал. Он напрягался во всю мочь, но против рожна не попрёшь - не позволяла калеченая нога держать шаг наравне с остальными. Он оставал всё сильнее и сильнее. Потом остановился, грустно и сердито поглядел вослед уходящим, плюнул и повернул назад.
- Так-то!.. - прошептала Анна Тимофеевна и утёрла взмокшее лицо.
Она видела, что Алексей Иванович пошёл задами деревни, сквозь заросли крапивы, малины и чертополоха к дому, и, щадя его потерпевшее урон самолюбие, сказала крутившемуся поблизости Юрке:
- Давай к тётке Дарье заглянем, она мне дрожжей обещала.
По пути им попался могильный холмик с деревянной оградой и белым, источенным мохом камнем, на котором не разобрать стёршейся надписи. Холмик был усыпан поздними осенними цветами: астрами, георгинами, золотыми шарами.
Анна Тимофеевна сдержала шаг.
- Видал? Хорошо было - вовсе забросили могилку Ивана Семёныча. Пришло лихо - вспомнили, кто тут Советскую власть делал.
- Мамань, его белые убили?
- Мятеж контрики подняли, сразу после Октябрьской революции. Ну, некоторые деревенские коммунисты в подполье ушли, а Сушкин Иван Семёныч отказался. "Я, говорит, ничего плохого не сделал, зачем мне прятаться?" Чистой, детской души был человек. Прискакали сюда конные, взяли Ивана Семёныча прямо в избе, повели на расстрел, да не довели, насмерть прикладами забили.
Постояли, посмотрели на могилу первого клушинского коммуниста мать с сыном и двинулись дальше.
У сына потом было много всякого в жизни, но этот холмик посреди деревни не забывался…
ЮРИНА ВОИНА
- Я не скажу про всех немцев, они всякие бывали, - рассуждала Анна Тимофеевна. - Конечно, нам судить о них трудно. Кабы они у себя дома сидели - один разговор, а то ведь к нам припёрлись, хотя их никто не звал. Поэтому был для нас каждый немец прежде всего оккупант. И нету другого правила в чёрное военное время, кроме одного: "Смерть проклятым оккупантам!" Ну, а по мелочам различия между ними, конечно, имелись, были такие, что тихо себя вели, и мы от них глаз не прятали.
А вот на Альберта лишний раз глянуть боялись, чтобы не заметил он нашу нестерпимую к нему ненависть. Война людей раскрывает и в хорошую, и в дурную сторону. Но Альберту, уверена, война не требовалась, чтобы обнаружить всю его гнусную сущность. Он и в мирном расцвете был жирной, поганой кусачей вошью.
Очень хорошо помню, как Альберт у нас появился. Немцев уже порядком в Клушино наползло, а наш дом чего-то не занимали. Поди, не нравилось, что он с краю стоит. И решила я хлебов напечь, в последний, может, раз. Замесила на ночь тесто, а на рассвете растопила печь, и пошла писать губерния! Спеку калабашку, Зоенька её в бумагу обернёт, а Юрка на терраске под порогом схоронит. Был там у нас тайничок. Только мы управились и печь загасили, прикатывает на "козле" этот Альберт, здоровенный, задастый, румяный, годов тридцати. Сбросил на пол рюкзак, автомат, противогаз, кинул на кровать вшивую шинельку.
"Их бин, - говорит, - фельдфебель Альберт Фозен с Мюнхену. Тут, - говорит, - ганц гут унд никст швейнерей".
Мол, у вас в избе чисто, никакого свинюшника. И он здесь останется. Осчастливит, можно сказать, нас своим присутствием.
Потом втянул воздух и аж задрожал под мундирчиком и сразу все русские слова вспомнил.
"Эй, матка, давай брот, булька, хлиеб!"
"Никст, пан, брот, - отвечаю. - Откуда хлебу-то взяться? Твои камрады подчистую весь брот, всю муку забрали".
Он в свой нос тычет:
"Врать, врать! Рус всегда врать! Хлиеб есть!.."
"Нету, пан!.. Никст!.. Не веришь, сам поищи!"
И начали мы наперегонки хлопать крышками ларей и сусеков: гляди, мол, сам - нет ни крошки.
Но уж слишком он раздразнился. Это понять можно. Немцы и вообще-то поголадывали, а этот такой из себя здоровенный, видать, мучной и жирной пищей вскормленный, ему, конечно, труднее других тело сохранить. Выскочил он наружу и окликнул прыщавого малого в немецких брюках, сапогах и ватнике. Паршивец этот был наш, гжатский, у немцев толмачом работал. Он вошёл, и ему тоже запахло свежим хлебушком.
"Будет вам дурочку строить, - говорит, - вы немца обмануть можете, только не меня. Пекли вы хлеб ночью или вчера вечером".
"Пекли, нешто мы отказываемся? Забрали у нас всё до крошки. Чересчур оголодовала ихняя армия".
Он поглядел сумрачно:
"Помалкивай, целее будешь".
"Спасибо, - отвечаю, - за добрый совет".
Тут Альберт чего-то заорал, слюнями забрызгал и на дверь руками машет.
"Он говорит, чтобы вы катились отсюда к чёртовой матери".
"Куда же мы пойдём из собственного дома?"
Альберту мои слова и переталдычивать не пришлось.
"Цум тейфель!" - орёт. К чёрту, значит. "Ин дрек!" Понятно?.. "Ин бункер! Ин келлер!" Это по-ихнему - в погреб…