- Ну что ты! Тут одному не под силу. Он предложил только проект, а теперь будут думать все инженеры. А если ему одному браться - совсем, наверное, с ума сойти можно. Он и так у меня ночью, как лунатик, не спит.
- Про него на заводе говорят, что он деловой дядька, - сказал Афоня. - Тут один повар плохие обеды готовил для рабочих, а твой папаша пришёл, попробовал суп и сразу перевёл этого повара в истопники. А поварихой простую хозяйку назначил. Теперь там такие порции выдают, что еле-еле обед съедаю. А ещё он сказал, чтобы баню и парикмахерскую в три дня построили…
- И построили? - спросила Майка.
- Конечно. Андрюшкиного папашу все слушаются.
Андрюше тоже захотелось сказать Афоне что-нибудь приятное, и он, взглянув на фотографию бородатого старика в шинели и с пистолетом, стоявшую на столе, спросил:
- А это твой отец?
- Ну, сказанул! - ответил Афоня. - Отец у меня молодой был. Это мой начальник, командир партизанского отряда. Мы его Батей звали. Вот мужик толковый! Раз скажет - как отрубит! И попробуй только ослушайся его - сразу на гауптвахту!
- А что это такое? - спросил Андрюша.
- Солдатская кутузка. Тюрьма. Снимают с твоей шапки звезду, пояс снимают, и садись на пять там или десять суток. Кормёжка три раза в день, а махорки не дают. А если не "строгача" получил - можно дрова пилить или какие-нибудь ямы для нужников копать…
- А ты в партизанах разве был? - удивилась Майка.
- А как же… в самом тылу врага. В разведке бывал, одного фрица чуть не укокошил, пулю в ноге имею. Вот пощупайте…
Афоня приподнял брючину на правой ноге и указал на коленку. Там действительно был шрам, а под шрамом - твёрдый бугор.
- Хотели мне её вырезать, но я не дал. Не мешает. Мне даже лучше с ней; как заболит - значит, к дождю… А ты воевал?
- Не пришлось, - смущённо ответил Андрюша. - Я с мамой в эвакуацию уехал.
- А у нас тут почти все ребята с немцами воевали, кто не успел от них убежать. Мы у них сначала тащили всё, что ни попадалось. Фонарик видели у меня? Это я у фрица… А потом стали в их машины кирпичи из-за угла кидать. Я одному ихнему шофёру всю рожу раскровянил. А видал бы ты, как они жителей расстреливали! Ох, страх прямо! Люди ещё живые в яме, а они их уже заваливают. Посмотрел я на это и сразу ушёл с Витахой в партизаны.
- С кем ушёл? - переспросил Андрюша. - С Витахой? А это не тот, который с ребятами по заводу ходит?
- Обстриженный, - вставила Майка.
- Во-во, - подтвердил Афоня, - в тельняшке такой. Раньше он мне другом был, а теперь мы по гроб жизни разошлись. Тут я среди мальчишек вроде бы как за коновода считался, и все меня слушались. Потом начался призыв в ремесленные училища. Витаха поступил на сварщика учиться, а я не пошёл. Там, говорят, как в армии дисциплину надо, а я ещё погулять хочу… Ну вот, поступил Витаха в ремесленное училище, образования, значит, поднабрался, и стал он против меня ребят баламутить. Известное дело: получил фуражку с молоточками - самому охота командовать. Говорил, будто я организатор плохой и меня надо в шею гнать, будто толку с меня, как с козла молока, и я никакого хорошего дела не придумаю. В общем, личную обиду нанёс. А я разозлился, хотел было ему накостылять, а потом говорю: "Ладно, я плохой организатор, а посмотрим, какой ты будешь!" И я ушёл от мальчишек. Все ребята теперь на каникулах под Витахину дудку ходят, а я - держи карман шире! Я сам себе хозяин, без них проживу.
- А Витаха на меня тоже драться полез! - сказал Андрюша. - Я хожу себе по домне, никого не трогаю, а он - бац! - налетел. Жалко, тебя не было, а то вдвоём бы мы ему всыпали. Правда?
- А что ж смотреть! Конечно, всыпали бы, - кивнул головой Афоня. - Вот если он тебя в следующий раз тронет, так ты прямо ко мне иди. Тогда посмотрим, кто кого: они нас или мы их. Ладно? У нас союз с тобой будет.
- Давай! - согласился Андрюша. - И Майку надо к нам принять. Хочешь, Майка?
- Дружить, да? Хочу! - с радостью ответила Майка. - Всем ребятам очень нужно укреплять любовь и дружбу!
Афоня ахнул:
- Вот здорово! Как она умеет - а?! Вот никогда не думал, что живого поэта увижу! Ну, а ты вот сейчас ещё можешь чего-нибудь сочинить?
- Могу, - кивнула Майка. - А про чего хочешь?
- Ну, хоть бы про мою трубу!
Майка на минуту задумалась и вдруг сказала:
Попал Афоня в свою трубу
Сиди и больше ни бу-бу!
Когда Андрюша вернулся домой, его отец, стоя в дверях комнаты, уже прощался с парторгом и Можжухиным.
- Где был? - строго спросил он, но Андрюша почувствовал, что строгость эта была нарочитой.
- С Майкой в шашки играл, - быстро нашёлся Андрюша. - Спать уже захотелось. А у вас как дела?
Взрослые весело переглянулись. А Семён Петрович, вдруг задорно рассмеявшись, подхватил Андрюшу под локти и высоко подкинул его к потолку.
Глава IX. Общественные доски
Витаха проснулся рано. Круглый будильник с никелированным звоночком показывал шесть. В полураскрытое окно, занавешенное марлей, смотрело солнце. Горячий лучик лежал на щеке матери. Она дышала ровно и спокойно. Морщинки на её лице не были уже такими глубокими, как вчера вечером.
Ей пора вставать, но Витаха всё медлит. Конечно, стоит ему только сказать: "Мама!" - и она сразу же проснётся, быстро оденется и возьмётся ещё до работы вытирать в комнате пыль, мыть посуду, оставшуюся после вчерашнего ужина, заправлять керосином примус. Но Витаха этого не хочет. Он разбудит её только минут за сорок до начала работы, чтобы она одно успела: одеться и позавтракать. Сейчас он встанет раньше её и вскипятит чай.
Мать чему-то улыбалась во сне, и на всём лице её лежала какая-то тихая радость.
Что она сейчас видит? Может быть, опять отца? Однажды она вот так улыбалась, а проснувшись, рассказала, что видела себя молодой и в свадебном платье. Они куда-то шли с отцом, а дорога была и не дорога, а светлый ручей, и по берегам росли красные цветы… Тогда у матери в глазах стояли слезы.
В бараке начинался рабочий день. За тонкими деревянными перегородками, оклеенными газетами, раздавались детские голоса. Каменщик Полещук, видимо уже сидя за столом, строго говорил своему сыну Миколке:
- Ты почему вчера опять допоздна читал? Мать не слушаешься? И так очки носишь, совсем глаза сломаешь…
В коридоре хлопали двери, на дворе разжигались печурки.
Витаха пощупал мускулы на руках, протёр уголки глаз и, вскочив с постели, налил в чайник воду.
Когда мама проснулась, стол был уже накрыт. Мария Фёдоровна быстро позавтракала и натянула на себя спецовку, взяла кепку с синими очками. Она была газосварщицей.
- Виташка, - сказала она, - сготовишь себе сегодня макароны, они в шкафу лежат. А будешь селёдку есть, нарежь луку и маслом её залей.
Она шершавой ладонью погладила Витаху по щеке, улыбнулась - большой стал сын - и ушла.
Первым к Витахе заглянул Миколка.
- Витаха, - сказал он, - а меня мать сегодня с вами не отпускает.
- Это почему?
- Она мыть меня хочет. Что делать?
- А ты тикай от неё! Повертись немножко дома, а потом незаметно и махни через забор.
- Миколка!.. - вдруг раздался на дворе протяжный женский голос. - Вода уже вскипела!..
- Во, опять кричит! - сказал Миколка. - Прямо спасенья нет!
Витаха выглянул в окно. Во дворе, стоя на кирпичах, грелся на костре бак с водой. Миколка подошёл к своей "бане", скидывая на ходу майку, и сел в корыто. Мать зачерпнула кружкой воду из бака и облила ему голову.
- Ой, горячо, горячо! - закричал Миколка и подскочил в корыте.
- Та сиди, чертяка! Не сваришься! - сказала мать и облила его холодной водой.
- Ой, холодно! - закричал Миколка.
Но мать, не обращая внимания на эти возгласы, стала намыливать сыну голову.
Миколка сидел под её руками уже тихий и покорный. Голова у него от белой пены будто вздулась. И вдруг Миколка завопил:
- Ой, мыло в глаз попало!
Он выскочил из корыта, вслепую пошёл к ведру с холодной водой и, зацепив за него ногой, опрокинул его. Мать ударила его мочалкой по спине.
В общем, минут через десять Миколка прибежал к Витахе весёлый и довольный.
- Видал, какую я комедию играл! - улыбнулся он. - Эхо чтобы она побыстрее…
Миколка принёс на промаслившейся газетке два больших блина, огромный, с кулак, кусок сахару и положил их на стол:
- Поешь-ка…
С ним был неразлучный парусиновый портфель, где лежало много разных бумажек: и приказы по отряду, и список членов, и деловые донесения.
Не прошло и получаса, как у Витахи собралось человек двенадцать.
Этот весёлый народ пришёл со всех окрестных улиц. Раньше ребята были предоставлены самим себе: слонялись без дела по посёлку, стреляли из рогаток по уцелевшим стёклам в разрушенных цехах. Но однажды Матвей Никитич поймал на заводе Миколку, который пытался разрядить найденную мину, и немедленно вызвал к себе Витаху. Вызвал как "старшего товарища" - воспитанника ремесленного училища.
"Слушай, - сказал он, - вот этот хлопец на твоей улице живёт?"
"На моей… Даже в моём бараке…"
"Так вот, я тебе объявляю строгий выговор. Ты что распустил своих пионеров? Болтаются они чёрт знает где, стёкла в цехах бьют, с минами возятся. Ты как думаешь: занятия закончились и пионерской работе баста? - строго продолжал парторг, поглядывая то на Витаху, то на Миколку. - Что я тебе говорил о лагере?"
"Что мы, взрослые, поедем во вторую смену", - ответил Витаха.