Глеб молчал. Расследование было закончено. И тут уж я позволил себе сказать:
- Это подлость.
Наташа покачала головой.
- Он не так уж и виноват.
- Он?!
- Конечно… Глеб был раньше совсем другим. А потом не смог отказаться от того, к чему мы его приучили. Мы сами! Он любил собак. Но мы заставили его о них позабыть…
- О, как ты добра! - крикнул я.
В пустом вагоне мой голос усилился, все обернулись. Миронова подняла руку. Но я ей слова не дал.
- Очень страшная история… - тихо, чтоб никто, кроме нас троих, не услышал, сказала Наташа.
- Ещё бы: столько часов просидели в подвале!
- Это не так уж страшно.
- Не так уж? А что же страшно?
- Когда начинают ни за что ни про что восхвалять человека!
- А как быть с Нинель Фёдоровной? - спросил я. - Вдруг некоторые родители всё же поднимут шум: "Предоставила самостоятельность - и вот результат. Приехали ночью!" Мама Покойника, например…
- Возьмём мам и пап на себя, - сказала Наташа. - Объясним, растолкуем! Дети должны отвечать за родителей.
Это была прекрасная мысль. И всё-таки я сказал, кивнув на Глеба:
- Расследование закончено. Обвинительное заключение есть. По всем законам должен быть суд.
Волнение душило Глеба и чуть было не задушило совсем. Румянец покрыл его лицо, но он уже был не ровный, не бархатный, а нервный, пятнистый. Плечи его судорожно вздрагивали.
Предчувствие подсказывало мне, что он вот-вот разревётся, или, вернее сказать, разрыдается.
- Слезами горю не поможешь, - сказал я. - Так учит народная мудрость!
- Глеб помог нам не слезами, - сказала Наташа. - Он один спустился в подвал к Племяннику, который мог бы… Неужели ты забыл, Алик? Ведь ты же сам это придумал! Как и всё остальное…
Наташа посмотрела на меня таким взглядом, о котором я не мог и мечтать! В нём была благодарность. И даже… Но, может быть, это мне показалось.
- Всё в твоей власти! - воскликнул я. - Ты хочешь его простить?
- Нет… Я не знаю. Но скажу тебе вот что… Если слабый и глупый человек жесток, это противно. Но если умный и смелый жесток - это страшно. Такой человек обязан быть добрым. Обязан!..
Умный и смелый! Чтоб услышать от неё эти слова, я был бы готов просидеть в подвале трое суток. Или даже целую учебную четверть!
Послесловие
Судьбе было угодно, чтоб на этом кончилась моя первая детективная повесть. Но предчувствие подсказывает мне, что не последняя!..
Я где-то читал, что настоящий писатель должен быть ни на кого не похож. У него должен быть абсолютно свой голос! Чтобы люди сразу его узнавали… И я твёрдо решил: следующую повесть я напишу так, чтобы, прочитав, её, люди радостно восклицали: "Узнаёте? Это же он: Алик Деткин!"
НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ СЕВЫ КОТЛОВА ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ
С чего все началось…
Это началось на уроке немецкого языка.
Я поднял руку и сказал:
- Анна Рудольфовна, можно закрыть окно? А то прямо мурашки бегают…
Анна Рудольфовна сняла пенсне, не спеша оглядела окно, потом всю нашу парту и, наконец, меня в отдельности.
- Свою просьбу вы, Котлов, вполне могли бы изложить по-немецки. Кроме, разумеется, слова "мурашки", которого мы ещё не проходили.
Анна Рудольфовна была единственной учительницей в нашем классе, да, пожалуй, и во всей школе, которая называла учеников на "вы". С этим "вы" у нас случалось много разных историй. Вот, например, скажет Анна Рудольфовна ученику, стоящему у доски: "Вы свободны", и мы все дружно вскакиваем со своих мест.
Получив разрешение, я стал коленями на подоконник, ещё шире раскрыл окно и высунулся на улицу.
- Котлов, зачем столько лишних движений? - сказала Анна Рудольфовна. - Чтобы сделать простой перевод с немецкого, вы зачем-то наваливаетесь на парту, сопите и даже высовываете язык. А чтобы закрыть окно, вылезаете на улицу.
Я ничего не ответил Анне Рудольфовне, а только ещё больше свесился вниз. Наконец я всё разглядел, спрыгнул на пол и, тяжело вздохнув, направился к своей парте.
- Котлов, вы же забыли закрыть окно, - сказала Анна Рудольфовна.
И в самом деле, как же я забыл? Надо было выкручиваться.
- А я, Анна Рудольфовна, вижу: люди внизу без пальто ходят. Ну, значит, думаю, потеплело уже!
- Потеплело? - Анна Рудольфовна развела в стороны свои полные руки. - А как же ваши мурашки?
- Всё нормально! - бодро ответил я и сел на своё место.
- Ничего не понимаю! - по-немецки воскликнула Анна Рудольфовна. И с размаху, даже не примеряясь, насадила пенсне себе на нос. - Ничего не понимаю!..
Мой сосед Витька Бородкин, по прозвищу Витик-Нытик, прошептал так, словно великое открытие сделал:
- У тебя, Котелок, башмаки только что в починке были, да?
- Откуда ты знаешь?
- А бумажки к подошвам приклеены. - Витька хитро подмигнул: вот, мол, какой я сообразительный. - Ты на коленях стоял, а я твои подмётки разглядывал.
И любил этот Витька всякими пустяками заниматься!
Я взял ручку, как всегда, навалился на парту и написал на белом клочке: "В "Авангарде" идёт "Под чужим именем". Заграничная! Во всю стену - человек в чёрной маске, со шпагой и в сапогах с отворотами".
Витька ответил мне на том же белом клочке: "Значит, опять завтракать не придётся? Очень есть хочу".
Я с презрением посмотрел на голодного Нытика, для которого какие-то несчастные пончики в масле были важней чёрной маски, шпаги и сапог с отворотами. "Можешь проедать свои деньги! - со злостью написал я. - В кино нас всё равно не пустят".
- Почему-у? - сразу забыв про пончики, разочарованно прошептал Витька.
На белом клочке больше не было места, и я тоже ответил шёпотом:
- Потому что чёртову бумажку уже повесили.
"Чёртовой бумажкой" мы называли зловредное объявление у дверей кинотеатра: "Дети до 16 лет не допускаются". А как мы в тот день мечтали быть в "Авангарде"!
"И неужели это правда, что взрослые люди, в особенности женщины, хотят выглядеть помоложе? - думал я. - Не верю! Только сумасшедший может убавлять себе года. Ведь для взрослых - все на свете удовольствия. Вот мой старший брат Дима.
Он может смотреть в кино любую картину, и во взрослую читальню записаться, и вечером на симфонические концерты ходить. Ну, я, положим, не особенно рвусь на симфонические концерты. Но почему всё-таки ему можно, а мне нельзя?.."
В общем-то, мои рассуждения ни к чему не привели. Так что можно считать, что всё началось не на уроке немецкого языка, а после этого урока, когда Анна Рудольфовна, прощально помахав пенсне, сказала нам: "Ауфвидерзеен!" - и мы вырвались на большую перемену.
Я сразу побежал на четвёртый этаж, к своему старшему брату Диме.
С каждым этажом ребята всё взрослели, а большая перемена становилась всё тише. На втором этаже носились, кричали, свистели и толкались самые лихие, самые буйные - пятые и шестые классы. На третьем этаже тоже шумели и бегали, но уже не дрались и не свистели. А уж на четвёртом были тишина, спокойствие и даже свои правила уличного, или, верней сказать, коридорного, движения: старшеклассницы под руку и в обнимку ходили по самому центру коридора, а старшеклассники с умным видом жались у стен и подоконников.
К Диме я бежал за деньгами на завтрак. Мама уверяла, что если дать мне эти деньги утром, дома, так я их до школы не донесу. На большой перемене, солидно порывшись в своём кошельке, Дима всегда говорил:
- Сейчас же прямым ходом - в столовую. И бери не селёдку, а что-нибудь существенное. Ведь обедать будем только вечером. Я проверю! Смотри, Котелок!..
Проверять-то он, конечно, никогда не проверял, а говорил всё это просто так: чтобы унизить меня в глазах своих товарищей. Но и на этом Дима не успокаивался: он напяливал на нос свои очки в толстой оправе, как у Ботвинника, разглядывал меня и обязательно делал какие-нибудь замечания:
- Эх, Севка, уже всю рубашку помял! Если бы сам гладил, так не мял бы, наверное!..
- Эх, Севка, всю куртку в чернилах вымазал! Если бы сам покупал, так, наверно, не мазал бы!..
Честное слово, мне казалось, что Дима никогда в жизни не был в пятом классе, а так прямо и родился на свет важным девятиклассником в роговых очках! Да, хорошо быть взрослым человеком: всегда можешь поизмываться над младшим братом да ещё со всех сторон похвалы за это получать: "Ах, какой вы заботливый брат! Ах, какой вы внимательный!"
В тот день Дима, как обычно, выдал мне деньги, приказал но дороге в буфет никуда не сворачивать и уже приготовился сделать замечание, но не успел. Мимо какой-то подпрыгивающей, воробьиной походкой проходила Димина классная руководительница - маленькая седая старушка. Она, между прочим, учила ребят математике ещё тогда, когда не то что я, а даже мой папа на свет не родился. Старушка остановилась, заглянула снизу мне в лицо и сказала Диме:
- Котлов, это твой младший братишка? Я так и подумала: вы похожи как две капли воды.
И, взяв меня за пуговицу, она спросила:
- В каком ты классе?
- В пятом "В".
- В пятом? Ишь какой рослый! Меня обогнал и тебя, Котлов, скоро перерастёт.
- Да, в смысле роста он не подкачал, - ответил Дима таким тоном, будто во всём, кроме роста, я очень даже подкачал.
- Похож. Удивительно похож! - повторила старушка. - Только вот зрение он себе ещё не успел испортить. А так, если не считать очков, одно лицо. Тебя как зовут?