* * *
Как только посветлело, Климка, погрузневший от сытных пирогов, вышел во двор. Несмотря на мороз, он нарочно не застегнул полушубок, чтобы похвастаться новым ремнем, который отливал черным глянцем на сатиновой рубахе.
Правую руку он держал в кармане брюк. Там, среди конфет, кузнецы бойко постукивали молоточками. "Не прожечь бы штаны!" - подумал Климка, вспомнив про искорки. Он даже нагнулся и потянул носом воздух - паленым не пахло.
Кто-то шлепнул его пониже поясницы.
- Ты что там ищешь? - захохотал Шурка.
Климка повернулся к дружку, хвастливо выпятил живот. Шурка ахнул - такой ремень был только у приказчика в самой большой лавке на их улице.
- А вот еще что! - Климка вытащил из кармана кузнецов и стал высекать искорки перед носом дружка.
- Тебе хорошо! - с завистью вздохнул Шурка. - У тебя батя такой… Ему молот - что спичка! Как ударит - копеечка!
- На! - Климка протянул конфету, чтобы утешить дружка. - А у тебя опять?
- Опять! - Шурка махнул рукой. - Как вчера напился, так и лежит.
Мальчишки вышли на улицу. Здесь уже началось новогоднее гулянье. К кабаку неторопливо, чинно шли пожилые рабочие - опохмелиться после вчерашнего. Расчистив завалинки от снега, у домов сидели женщины в праздничных косынках, щелкали семечки. Посередине улицы с песнями проходили ватаги девчат и парней. Тренькали балалайки. Гармонист красными от мороза пальцами растягивал тальянку.
Под громкий смех всей улицы какой-то подвыпивший рабочий вынес из дома дымящийся самовар и, беззлобно переругиваясь с женой, выскочившей за ним на крыльцо, поставил его на летний столик, сколоченный под окнами. Самовар наполовину погрузился в снежную шапку, закрывавшую стол, а рабочий сел на скамейку и крикнул:
- Катька! Чашку и блюдце! Хочу, чтоб с народом!..
Жена взмахнула руками, запричитала, но принесла и чашку, и блюдце, и чайник с заваркой. Смахнув снег локтем, она поставила все это перед мужем.
- И стыдоба тебя не берет, охальник!
Муж снял шапку, налил чаю, улыбнулся.
- А чего? Какая такая стыдоба?..
Дружно ударили церковные колокола. Ликующий перезвон поплыл над домами, над заводом, над высокими трубами, не дымившими в тот день. Из церкви повалил народ. Вышел и генерал - начальник завода. Сел в богатые сани.
- Его превосходительству ур-ра-а-а! - завопили на улице.
Генерал помахал рукой, и сани тронулись. У дома, где рабочий на морозе распивал чай, начальник завода снова велел остановиться. Холеные усы поползли вверх, обнажив крепкие белые зубы.
Расхохотавшись, генерал крикнул:
- С праздником, Митрич!
Застигнутый врасплох, рабочий вскочил по-солдатски и невпопад брякнул:
- Рад стараться, ваше превосходительство!
- Вижу, что стараешься! Вовсю! Со вкусом, по-русски! - сквозь смех проговорил генерал. - Зависть берет, на тебя глядя. Угостил бы, что ли, чашечкой!
- Катька! - заорал Митрич. - Чашку! Да чистую, смотри!
Стоявшая рядом с ним жена метнулась в сени. Рабочий поставил чайник на самовар, подхватил его за ручки, выдернул из протаявшего снежного гнезда и молодцевато понес к генеральским саням. Куда и хмель девался - не споткнулся, даже не качнулся ни разу. Шел как на параде. Видать, не один год прослужил Митрич в армии.
Запыхавшись, подбежала к саням жена с подносом, прикрытым чистым полотенцем. На нем - вазочка с сахаром, чашка на блюдце. Она ловко налила чаю и с поклоном поднесла генералу. Начальник завода с явным удовольствием отпил несколько больших глотков. Митрич, все еще стоявший с самоваром в руках, осмелел.
- Смотрю я, ваше превосходительство… Вчерась того… Тоже подгуляли малость?
Генерал кашлянул.
- Извини, братец. Не только Новый год, но и новый век: не грех!
- Видала? - Митрич взглянул на жену. - А ты зудишь!.. Не грех! Век новый!
Генерал допил чай, положил на поднос пятирублевую бумажку, поставил на нее чашку.
- Ну еще раз - с праздником! Гуляйте, братцы!
Люди, успевшие собраться вокруг саней, поспешно расступились. Перед лошадиной мордой остались только Климка да Шурка. Генерал заметил их и подозвал к себе. Мальчишки подошли несмело. Начальник завода дал им по новенькому серебряному рублю. Кучер свистнул. Жеребец заложил уши и ходко припустился по улице. В загнутый передок саней забарабанили спрессованные копытами комья снега.
* * *
Мальчишки бежали не хуже генеральского рысака. Их подгоняла тревожная радость. Еще бы! У каждого было по целому рублю! Но вдруг генерал одумается - потребует деньги назад? И Климка с Шуркой не жалели ног. В безопасности они почувствовали себя только тогда, когда очутились в сарае и захлопнули за собою дверь. Климка закрыл ее на крючок, торопливо вытащил рубль и поднес его к щели, сквозь которую пробивался свет. Шурка сделал то же самое. С минуту они разглядывали поблескивающие серебряные кругляки.
- Никак твой больше? - тревожно спросил Шурка.
Климка не видел в рублях никакой разницы и все-таки согласился.
- Больше вроде чуток… Но это все равно. Что твой, что мой - сто копеек, - успокоил он дружка. - Были бы только настоящие!
- А какие же еще? - удивился Шурка.
Климка подмигнул ему.
- Проверим! - Он сунул краешек рубля в рот, со всей силы сжал зубы и снова поднес серебряный кругляк к свету. - Настоящий, у поддельного след бы остался.
Успокоенные, они уселись на дровах и мечтательно уставились в темноту сарая.
- Здо́рово! - прошептал Шурка. - Можно купить полсотни конфет и десять пряников!
- А я куплю восемьдесят! - отозвался Климка, хотя ему ни конфет, ни пряников сегодня не хотелось.
- А я - сто! - не сдавался Шурка.
- А я - двести!
- Вот и врешь! - хихикнул Шурка. - На двести не хватит!
Климка понял, что перегнул, и надулся. Они помолчали.
- А знаешь что? - примирительно произнес Шурка. - Сбрехал я… Не куплю я ничего. - Он вздохнул. - Мамке отдам.
- Ну и дурак! - буркнул Климка. - Отец отнимет и снова напьется. Без толку!.. Вот если я отдам - батя сена купит!
- Сена?
- Ты что, не знаешь? Мы корову держать будем!
Климка думал, что дружок лопнет от удивления, но Шурка лишь кивнул головой.
- Слышал… А тоже толку не будет.
Климка с усмешкой пошлепал Шурке по лбу.
- Пусто тут у тебя!.. Молоко любишь?
- Люблю. А что из того? Рабочим корова не полагается. Мы б тоже, может, скопили денег, да незачем! Отец говорит - ничего рабочим не положено. Работай только и пей. А я, говорит, послушный, - работаю и пью!
- Пьет, потому что пьяница! - отрезал Климка. - А с моим батей сам начальник цеха за ручку здоровается!
- Подумаешь! - скривился Шурка. - А моего… - Он уткнулся губами в самое Климкино ухо и потребовал: - Побожись, что никому!
- Ей-богу! - Климка придвинулся к дружку.
- А моего… - повторил Шурка. - Это он пьяный проговорился. Только ты смотри!
Климка для верности обмахал себя крестом.
- Моего, - прошептал Шурка, - в тайный рабочий кружок звали!
- В тайный?
- В самый что ни на есть!
- А что там делают?
Шурка пожал плечами.
- Не пошел он. Говорит - коленки дрожат, а туда на твердых ногах идти надо.
Если бы Шурка принялся расписывать тайный кружок, Климка не поверил бы. Но Шурка ничего не знал и честно в этом признался - значит, не врет. Климке было не важно, что за кружок. Тайный - этим все сказано. И мальчишка почувствовал обиду за своего отца.
- Мой бы батя пошел!
Шурка спорить не стал.
Дружки посидели еще в сарае и, договорившись встретиться днем на ярмарке, разошлись по домам.