* * *
Чиркун сидел на лавке в избе пономаря. Беспризорника было трудно узнать. Лицо у него округлилось, шея потолстела. Рядом с лавкой лежали два обшарпанных костыля. Чиркун стал калекой. Левая нога, обмотанная грязным бинтом и чуть прикрытая рваной штаниной, не сгибалась в колене. Но несчастье ничуть не отражалось на настроении Чиркуна. Он негромко, беззаботно посвистывал и поглядывал в окно: на церковь, на толпу, густевшую с каждой минутой.
Мальчишка был спокоен. Он знал свою роль и верил, что выполнит ее не хуже двух других оборванцев, пригретых монахом.
Когда зазвонили на колокольне, Чиркун подхватил костыли, проверил скрытую тесемку, поддерживавшую левую ногу в согнутом положении, и вышел на улицу, изобразив на лице плаксивую гримасу. Через минуту он залез в самую гущу толпы и пробился в первые ряды людей, стоявших напротив входа в церковь.
Справа он увидел своих "разнесчастных" товарищей. Щека у одного из мальчишек была обезображена волчанкой. У другого парша завладела половиной головы. Чиркун знал, что все это ловкая подделка. Но вокруг стояли настоящие калеки - страшные, отчаявшиеся, истерзанные болезнью люди. Привлеченные слухом о чудесном исцелении, у церкви собрались, казалось, мученики со всей земли.
Ужас охватил Чиркуна. Роль, которую он готовился сыграть, уже не казалась ему невинной и забавной. Он с радостью отказался бы от нее, но отступать было поздно и некуда: и сзади, и с боков стояла живая плотная стена.
Колокол умолк. Толпа затаила дыхание. Высокие церковные двери распахнулись. Прислужники с серебряными подносами вышли на паперть. В тишине раздались их гнусавые голоса:
- Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий!
Было слышно позвякиванье монет, дружно сыпавшихся на подносы.
Сбор пожертвований продолжался долго. На подносах выросли разноцветные горки меди и серебра. Деньги унесли в церковь. Прислужники вернулись с пустыми подносами и выстроились у дверей в два ряда.
Сотни глаз впились в темный проем церковного входа. Там, в полумраке, показалась человеческая фигура. Она шла медленно. Не шла, а плыла к свету. Белые одежды почти неподвижно висели на ней, закрывая ее до самой земли.
Фигура "святого" миновала черный коридор, образованный прислужниками, и предстала перед замершей толпой.
Из широких рукавов высовывались длинные сухие пальцы. Изможденное лицо прикрывали прямые бесцветные волосы. Выпуклый большой кадык судорожно двигался вверх и вниз по тоненькой шее.
Это был глубокий старец. Он стоял с закрытыми глазами. По впалым щекам безостановочно катились слезы.
Кто-то зарыдал в толпе. И, как по сигналу, воздух огласился истерическими воплями и стонами. Сзади Чиркуна упала на землю и забилась в судорогах какая-то старуха. Чей-то высокий голос запел молитву.
К старцу подошел монах. Он благоговейно прикоснулся к его руке и, выставив вперед крест, повел "святого" по кругу вдоль передних рядов. Когда они поравнялись с Чиркуном, на беспризорника уставились огромные безумные черные глаза старца.
Чиркун задрожал и выронил один костыль. Но старец лишь на секунду остановился перед ним. Монах повел "святого" дальше.
После обхода, когда усмиренная дикими глазами старца толпа стояла в молчаливом оцепенении, вновь ударил колокол. "Исцеление" началось. Чиркун с ужасом готовился к этой минуте, проклиная себя за то, что променял бездомную жизнь на поповские харчи и медяки.
Старцу вынесли из церкви стул. Он сел, поднял к небу руки. Широкие рукава соскользнули вниз, обнажив бесплотные, с пергаментной кожей запястья и локти. Глаза у "святого" опять были закрыты. На стуле сидела мумия. Но вот дрогнули растопыренные пальцы. Руки стали медленно опускаться. Глаза открылись, и Чиркун вновь почувствовал на себе их жгучий взгляд. Левая рука старца протянулась к нему и поманила.
Чиркун икнул от страха, согнулся пополам, точно его ударили под ложечку, и, повиснув на костылях, отчаянно замотал головой.
- Подойди, сын мой! - прозвучал раскатистый басок монаха.
Несколько услужливых кулаков толкнуло Чиркуна в спину.
- Иди, шалопай! - раздался над самым ухом тонкий бабий писк.
- Повезло дуралею! - услышал Чиркун завистливый шепот, и большая нога в грязном сапоге одним ударом вышибла его из толпы.
Чиркун по инерции проковылял шагов пять, остановился и, как затравленный заяц, завертел головой.
- Чиркуно-ок! - долетело до него. - Чирку-у-ушенька!
Чиркун узнал этот ласковый, теплый голос. Он пошарил по толпе растерянными глазами и наконец увидел Катю. Она и еще несколько пионеров стояли на поленнице дров, уложенных рядом с церковной сторожкой.
Чиркун не колебался. Между ним и поленницей никого не было. Он отбросил костыли, рывком разорвал тесемку на ноге и побежал к дровам.
Вокруг церкви воцарилось гробовое молчание.
Чиркун птицей взлетел на поленницу.
По толпе прошел глухой рокот. Но монах не дал ему разрастись в бурю.
- Сверши-илось! - загремел его бас. - Ликуйте, братья и сестры! Чудо совершилось!
- Жертвуйте на храм божий! Жертвуйте на храм божий! - разноголосо закричали прислужники.
Чем окончилась эта комедия, ни Чиркун, ни пионеры из звена Кати не узнали. Не оглядываясь, они убежали на станцию и с первым же поездом уехали в город.
* * *
Осень в том году пришла ветреная, дождливая, скучная. Но в звене Кати Смирновой всегда было весело. Времени ребятам не хватало.
Чиркун в школу пока не ходил. По возрасту ему полагалось учиться в пятом классе, а по знаниям - во втором. Сидеть с малышами за одной партой он наотрез отказался, и ребята решили своими силами подтянуть его до уровня пятого класса.
Чиркун не ленился. Утром он учил уроки, заданные вчера, а с середины дня начинались занятия по расписанию. Часа в четыре приходила Катя - она была учительницей по русскому языку. В пять появлялся Сережа Голубев с учебником по арифметике. Каждый пионер занимался с Чиркуном по одному какому-нибудь предмету. Все было как в школе: и журнал с отметками, и домашние задания, и старый будильник вместо звонка.
Жил Чиркун, как деревенский пастушок, - по очереди у каждого из семи пионеров звена. На улицу его не тянуло. А когда он ночевал у Сережи Голубева, то даже во двор не показывал носа. Сережа никак не мог понять, в чем дело. А объяснялось это просто. В один из первых дней, когда Чиркун еще только привыкал к новой жизни, его встретила во дворе Дашина мать. Женщина удивленно посмотрела на него. Лицо ее исказилось болью и ненавистью.
- Ах ты, окаянный! - заголосила она. - Ты еще жив? Тебя еще не покарал господь бог… Ирод! Сгинь с глаз моих!
Чиркун бросился на лестницу, вбежал на второй этаж и запер за собой дверь квартиры. Он подумал, что это одна из рыночных торговок, у которых он раньше промышлял еду.
Эту неделю Чиркун столовался и ночевал у Сережи. Двухэтажный каменный флигель стоял особняком в конце улицы на Васильевском острове. Родители Сережи занимали одну из двух квартир на втором этаже. На первом этаже тоже было две квартиры. А еще ниже, в полуподвале, находилась пятая квартира, в две небольшие комнаты с подслеповатыми окнами. Здесь жили Даша, Рая и их мать - Марфа Кузьмина. Она работала посыльной в каком-то учреждении в районе Невского. А дочерей уводила на день куда-то на Карповку к своей сестре.
Другие квартиры днем тоже пустовали. Чиркуну никто не мешал сидеть за учебниками и наверстывать упущенное за годы беспризорной жизни. Лишь изредка, когда сестра Марфы была занята, Даша и Рая оставались дома. В эти дни до Чиркуна долетал плач маленькой девочки.
Сегодня был как раз такой день. Не успел Чиркун сесть за стол, как снизу донесся плач - проснулась Рая. Капризничала она недолго. В доме опять стало тихо. Ничто не отвлекало Чиркуна, но он никак не мог сосредоточиться. Последнее время ему было трудно оставаться одному. Он все больше и больше привыкал к ребятам и чувствовал без них какую-то пустоту. Ему хотелось не расставаться с ними: вместе ходить в школу, готовить уроки, участвовать во всех делах Катиного звена.
За окном бушевал осенний ветер. Он дул с моря, сердитый и порывистый. Дребезжали стекла, на крыше грохотало железо, свистело в трубе. Тоскливая была погода. И на сердце у Чиркуна было невесело. Он знал, что сегодня его одиночество кончится нескоро: у ребят после уроков пионерский сбор. Катя вчера предложила Чиркуну прийти на сбор.
- А кто будет? - спросил Чиркун.
- Как кто? Пионеры - ответила Катя. - Ты хоть еще не пионер, но тебе можно.
Чиркун был самолюбив.
- Не пойду! Мне поблажек не надо! - сказал он. - Я уж один… посижу…
Ребятам стало неловко. Катя смутилась и, чтобы выправить положение, сказала, краснея и сбиваясь:
- Мы тебя все любим, Чиркунок… Ты не подумай плохого… Каждый все бы отдал тебе… А принять в пионеры… Это не просто. Тут показать себя надо… Организация-то ленинская! Не всякий может… Но ты, конечно, сможешь! Во-первых, надо с учебой подогнать… А потом вообще…
Здесь Катя запнулась и замолчала, не зная, как закончить. Помог ей Сережа Голубев. Он спросил у Чиркуна:
- Можешь дать нам клятву, что ты уже настоящий ленинец?
В этом слове Чиркун чувствовал что-то необъятное, великое, никак к нему, Чиркуну, не относящееся. Он молча потряс головой.
- Ну вот, видишь! - с облегчением произнесла Катя.
Обедал Чиркун один. Разогрел суп и жареную картошку, которую приготовила утром перед уходом на работу Сережина мать.
После обеда Чиркун посидел у окна, наблюдая за лохматыми тучами, проносившимися низко над городом, а потом прилег и заснул под беспрерывный посвист ветра. Ему приснился пожар, били какие-то колокола.