Иванов Альберт Анатольевич - Деревянный хлеб

Повесть посвящена послевоенным годам, взрослению подростков в это трудное время, когда перед ними со всей остротой встали вопросы морального выбора.

"Следователь спросил:

- Вы понимаете, что чуть не убили его?.. Вы знали его раньше?

Он не сразу ответил:

- Давняя история… Это началось в тысяча девятьсот сорок седьмом году…"

Содержание:

• Где они жили 1

• Его друзья 1

• Страшный человек Пожарин 3

• Юрка скрывается 3

• Что сказал Коршун 5

• За порохом 5

• Первое задание Юрке 6

• Что случилось с Юркой 6

• Она открывает огонь 7

• И река, и степь, и небо 8

• Они размышляют о жизни 8

• Обмен 9

• Далекое становится близким 10

• Котомка 11

• Вновь идут по следу 12

• Играют в прятки 13

• Санькины сны 14

• Танкист 15

• Блатмейстеры, защитнички 15

• Чтопо тепебепе нападопо? 16

• Саперная лопатка 16

• Майор 17

• В кино 18

• Драка 19

• Взрыв 19

• Встреча 20

• Об авторе 21

Альберт Иванов
Деревянный хлеб
Повесть

Пять ослепительных минут он жил, как безумный, сразу в двух мирах. Неразделимо и безнадежно смешались в нем двенадцатилетний мальчик и тридцатидвухлетний мужчина.

Ф. Скотт Фицджеральд.

"Три часа между самолетами"

Следователь спросил:

- Вы понимаете, что чуть не убили его?.. Вы знали его раньше?

Он не сразу ответил:

- Давняя история… Это началось в тысяча девятьсот сорок седьмом году…

Где они жили

Город стоит у реки, на высоких овражистых холмах. По холмам взбираются домики. Над домиками торчат остовы колоколен и соборов Митрофановского и Алексеевского монастырей, огрызки заводских труб, похожие на минареты, и развалины бетонного элеватора: своей махиной они придавили все вокруг, даже дом Саньки. А выше города - только серое, голубое или белое небо и желтое солнце, когда оно есть.

Санька с мамой и бабушкой жили на горе, в кирпичном доме. Он был очень большой - четырехэтажный, еще дореволюционной постройки. Высоченные потолки да еще крутая крыша. Такие большие дома обычно называют зданиями. Но жильцы назвали казармой.

В казарме обитал кто попало: кто туда попал - если точнее. И рабочие, и служащие, и продавцы, и даже один случайный сапожник, почти что миллионер.

Дом был бесконечный - в триста двадцать два Санькиных шага.

Вечером, при свете единственной лампочки, концы узкого коридора скрывались в космической тьме. Страшно идти вечером в уборную - надо строго держаться середины коридора: у ста дверей, слева и справа по пути, стоят вверх дном звонкие мусорные ведра. Заденешь - не оберешься грохоту!

Только один человек, пожалуй, не боялся ходить в темноте по коридору - сапожник. Когда он веселым возвращался домой, каждое ведро салютовало его приходу, и он с колокольным звоном шествовал к своей комнатухе.

Лампочки в уборной не было, и Санька отрывал от обитой толем двери клочок смолья на факел. Толь ярко вспыхивал и чадил. Пламя шевелил ветер, вползая сквозняком через пролом от снаряда. Стены были необыкновенной толщины, и сапожник утверждал, что даже не проснулся при прямом попадании снаряда в казарму. "Укус клопа сквозь ватное одеяло, - говорил он. - Не дом - дот!"

Отца у Саньки не было. Отец погиб на фронте, когда Саньке только исполнилось пять лет. Но мама и бабушка столько о нем рассказывали, что Саньке казалось: он даже помнит, как отец, отмечая институтский диплом, на радостях заснул в шкафу. Хотел сделать гостям сюрприз - пусть поищут. Его с трудом нашли утром. Это случилось в 1933-м, а Санька родился в 1936 году.

Мама работала в библиотеке, а бабушка трудилась дома. Она каждый день мыла общую кухню, величиной с маленькое футбольное поле, весь бесконечный коридор и шесть ступенек лестницы до подъезда. Все хозяева на их первом этаже платили ей в день за труды по пятнадцать копеек. 15 копеек х 100 = 15 рублей, по-сегодняшнему - рубль пятьдесят. А в месяц значит, выходило 15 рублей х 30 = 450 рублей. Мама получала на две с половиной сотни больше, но она работала весь день, а бабушка управлялась часа за четыре. Да еще исправно приходила небольшая пенсия за отца - жить можно.

Бабушка иногда уговаривала маму выйти замуж: "У тебя столько знакомых, Нина. К тебе ведь мужики ходят в библиотеку, ты как на бугре".

Мама ничего не отвечала.

Бабушка начинала ворчать, но видно было, что она довольна. Больше всего на свете бабушка, наверно, боялась, что мама вдруг выйдет замуж и она останется одна.

Она была старшая, и Санька с мамой должны были ее слушаться. Когда бабушка хотела настоять на своем, она всегда смотрела на портрет Санькиного отца, и получалось так, что будто бы они это решили с ним вдвоем. Ведь он же был ее сыном.

Ребят в доме жило множество: одних пацанов человек сто. Поэтому мальчишки других, не таких больших домов с ними не связывались. Против целой армии не попрешь!..

Но объединялись ребята только в особых случаях. Разбили однажды пацаны соседнего барака одно из двух окон в коридоре казармы - с ног сдувает! - так им в бараке все стекла расколотили. Потом взрослые обоих домов передрались. Да и начали пороть своих сыновей. Почти из-за каждой двери рев несся, дом зычно вопил ста глотками, шлепанье ремней сливалось в какой-то барабанный гул - люди на улице останавливались. Саньку тогда пороть не стали, но бабушка сказала: "Ты тоже ори, от соседей неудобно…"

А обычно армия ребят делилась на свои группки, компании друзей-одногодков. Ну конечно, в компанию мог затесаться кто-нибудь на год младше или старше, но не больше. Пятнадцатилетние считали тринадцатилетних молокососами, а те - одиннадцатилетних, а они - десятилетних - и так вплоть до самых что ни на есть грудных детей.

Его друзья

У Саньки был только один друг в доме - Витька Коршунов, по прозвищу Коршун. В этом году он перешел в пятый класс и имел свидетельство об окончании начальной школы, отпечатанное на хрустящей денежной бумаге с разводами. Его семья недавно вернулась из Польши, где отец, пока не демобилизовали, служил в саперных войсках. Там Витька учился в специальной русской школе, сначала в самой Варшаве.

"В Праге еще ничего, - говорил он. - А вся Варшава разрушена похлеще нашего!" Их-то город был разрушен почти полностью. "В какой еще Праге? - смеялись ребята. - Прага в Чехословакии!" - "Неучи географические, - усмехался Коршун. - Это другая Прага, Варшавский пригород. По-ихнему, предместье. У поляков город называется "място", вроде нашего "место". Дошло? Дзенькуе бардзо, панове, - и важно переводил: - Большое спасибо, товарищи".

Коршун был известен всем пацанам своим обгорелым пузом. Кожа на животе у него коричневая, сморщенная. Такую кожу ребята видели в бане у бывших танкистов.

"Немцы много мин в Варшаве оставили, - рассказывал Витька. - Мы их с саперами разряжали. И я раскопал заряженный огнемет, сбоку проволочка, заденешь - как полыхнет горючей смесью на двадцать метров - одни угольки! Я проволочку перерезал, а вторую, дурак, не заметил! Вот и задело слегка".

"Врешь?!" - изумлялись ребята.

"Я же не говорю, что мне за это медаль дали, - усмехался Витька. - Не дали мне медаль, не дали. А говорите, вру…"

Но Саньке по секрету рассказал, что и почему. Русские мальчишки там делали взрыв-пакеты: насыплют пороху в газету, сомнут в шар, гвоздем дырку провертят, туда кусочек фосфора от зенитного патрона - и кидай. Как ахнет! И дыму!..

А учитель однажды их заметил, Витька сдуру и сунул взрыв-пакет за пазуху… Еле его потом загасили. "Думал, в клочья меня разнесет, - странно хвалился он. - Обошлось. Заряд слабый. В другой раз помощней сделаю!"

Второй Санькин друг, Юрка Куницынский, жил во дворе Алексеевского монастыря. "В склепе феодала", - как любил говорить книголюб Юрка. В самой настоящей "усыпальнице действительного тайного советника князя Н.Б. Григорьева". Там еще внятные следы от бронзовых букв остались. Семейство у этого князя было большое. Юркин отец, инвалид, когда пришел c фронта, два дня надгробные памятники выкорчевывал. Оставил только мраморного ангела в углу, с бронзовой надписью на плите постамента: "Спи спокойно". Раньше Юрка с мамой ютились в землянке, а отец забрал их и переселился в княжеский склеп, соорудил печку, сколотил топчаны, а стены и пол наглухо закрыл дощатыми щитами, кругом же сплошной мрамор. "Холодина, как в могиле! - ругался отец-столяр. - Зато на нас не капает".

В этом году, как и Сенька, Юрка перешел в четвертый класс. Он был круглым отличником. "Главное - знанья, - говорил он. - Я вот уже "Трех мушкетеров" прочитал, а их, слышал, в институте учат!.."