Пирожки с вареньем
Никого к Толику не пускали, а Галка Гребешкова прорвалась. В классе Галку окружили толпой - не подступишься! - и она рассказывала, как упросила сестру "всего на одну-одну минуточку" пройти в палату, где лежал Толик, и посмотреть на него… Галку прерывали, просили что-то повторить ("Не слышно. Громче!"). Она повторяла, рассказывала дальше. Толик очень похудел, левая рука в гипсе, внутри что-то еще болит, ни разу не улыбнулся. Может быть, просто не успел, потому что и правда долго возле него побыть не удалось. Все же она успела и посмотреть на него, и сказать несколько слов, и положила на его тумбочку яблоки, кулек конфет и пирожки с вареньем.
- Сама испекла, - не похвасталась, а скорее для точности сообщила Галка.
Альке в самую гущу ребят лезть было почему-то неудобно, стыдно. Он стоял, вытянувшись на цыпочках, чуть в стороне (видел только пушистый пучок Галкиных каштановых волос, перетянутый резинкой) и жадно слушал сбивчивый рассказ ее. Альке было тяжело и печально.
Лишь с Динкой на большой переменке немного отвлекся. Опять встретились в школьном буфете. Она сидела за столиком, пила кофе с коржиком. Алька хотел встать в очередь, но Динка позвала его, отломила от коржика половинку.
- Бери.
Алька не стал отказываться. Пожевал коржик, обсыпанный засохшим сахаром, и вдруг почему-то сказал:
- Толик был моим другом. Понимаешь, лучшим другом. - Никому другому Алька, наверное, не сказал бы об этом.
- Да, - кивнула Динка. - Глобус тогда тебе подарил… А как пудель мой себя чувствует? - оживившись, спросила она.
И Алька оживился, в глазах блеснули игривые искорки:
- А как Гарик себя чувствует?
- Гарик строчит из Норильска индианке пылкие послания.
- Во как! - удивился Алька. - Это тебе, что ли?
- Разве не похожа на индианку? - Котова вздернула голову. - Ну, отвечай!
- Похожа, - улыбнулся Алька. - Что же пишет миллионер?
- Нельзя. Это останется между нами… Так как же чувствует себя мой песик?
- Нельзя. Песик тоже не разглашает свои тайны… - Алька вдруг устыдился, что так весело разговаривает, когда Толик сейчас в больнице. - Как думаешь, долго он пролежит?
Динка не сразу сообразила.
- Ах, Толик… - Она недоумевающе подняла плечи. - Гребешкову спроси. Она видела, знает. Пирожки с вареньем носила.
Кулак
Так тщательно и долго глобус Луны Алька рассматривал впервые. Бывало, глянет, улыбнется, а то и улыбнуться забудет - и все знакомство. Иной раз, правда, удивлялся про себя: надо же, сто тридцать семь названий!
В этот раз - все иначе. Он внимательно прочитывал надпись за надписью, словно человек, ранее лишенный слуха, вдруг обрел его и теперь жадно вслушивается в незнакомые, странно волнующие звуки симфонии. "Мыс Гумбольдта", "Бухта Круглая", "Кратер Лемонье"… Эти звучные, неведомые названия сейчас почему-то волновали Альку, будто и его самого делали причастным к чему-то большому и таинственному. Волновало и то, что этот таинственный мир был так близок Толику. Как тщательно и ровно выписал он все буковки, нарисовал цветными карандашами эти бесконечные хребты, пики, моря…
Ах, если бы можно вернуть время! Алька все бы сделал, чтобы в их отношениях не осталось никакого пятнышка. И уж, конечно, Толик не оказался бы сейчас в больнице.
Как же получилось, что дружба с ним дала такую трещину? Из-за Валерки, с которым до этого никогда не дружил? Из-за увлечения рыбками?.. Или когда пожалел для его братишки несколько несчастных мальков?.. А может быть, причина - он? Алька взглянул на серого пуделя с алым шелковым бантом. И ему почему-то не понравилось, что серый пес так уверенно, по-хозяйски восседает на черной полированной крышке пианино…
Потом Алька увидел в ящике Галкин подарок - рыжие усы с красным носом, над которыми нависли проволочные колеса очков. Как все давно это было! И как хорошо было!..
Уже вечерело, когда Алька вспомнил, что не кормил рыбок. Как только подошел к аквариуму, рыбки стайками завились у стенок, высовывали носики из воды - просили есть.
- Вы-то не виноваты, - сказал Алька. Он взял мелкий сачок и вышел во двор, где рядом с водосточной трубой уж сколько месяцев стояла кадка с живым кормом. В темной воде дафний почти не было видно. Когда-когда точкой проскользнет у поверхности. Давно уже не ходил за кормом. Да, маловато. И в банке с холодной водой, хранившейся в ванной комнате, лишь небольшим розовым комком шевелились черви-трубочники. Может, всего на раз и хватит покормить…
Чего бы тут долго рассуждать - взять сачок, банку и побежать, пока светло, на пруд. Не сто километров! За полчаса обернется.
Но идти не хотелось. "Завтра принесу", - подумал Алька и, вздохнув, принялся вылавливать из кадушки оставшийся корм.
Вскоре из театра пришла тетя. Спросила, что нового слышно о Толике.
- Лежит, - коротко ответил Алька. - Уколы всякие делают.
Они поужинали. Не помыв тарелок, тетя Кира ушла в свою комнату. Алька посидел, включил телевизор. Шел какой-то концерт. Волосатые молодые ребята в светлых курточках дули в свои трубы, лихо стучал в барабан веселый парень в очках, с бородкой. Алька снова потушил экран и постучал к тете.
Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и держала в руке знакомую Альке открытку с изображением церкви Святой Анны. Только смотрела не на церковь, а на фиолетовые прямые строчки с обратной стороны, которые недавно еще старательно выводил ей Петр Шмаков в далеком литовском городе Вильнюсе.
Алька подсел к тете на диван и хмуро сказал:
- Говорят, судить будут. И правильно.
- Да, конечно, - обронила тетя Кира и, помолчав, с болью добавила: - Но ведь было в нем, было что-то хорошее…
- Все равно кулак он, - сказал Алька.
- Тоже верно, - печально согласилась тетя. Прищурившись, добавила: - И все виновата собственность, эта проклятая собственность, от которой у таких людей, как Петр, один шаг до самой примитивной философии: все - к себе. Только к себе. Мое! Мое! Только посмейте протянуть руку к моему!..
- Тетя, - неожиданно спросил Алька, - ведь ты не хотела выходить за него замуж? Правда, не хотела?
- Ох, Алик, Алик. - Она покачала из стороны в сторону головой. - Как все это сложно… А ведь бывали минуты - говорила себе: а почему бы и не он?.. Боже, теперь об этом и подумать страшно.
Три апельсина
Галке первый раз было тяжело прорваться к Толику. А на другой день она уже просидела у него в палате целых полчаса. Рассказала все новости, даже с дежурной сестрой поговорила и, разумеется, снова и яблоки принесла, и кусок арбуза, и пирожки. Толик просил, чтобы не оставляла, пусть возьмет обратно (вчерашнее не поел и вообще полная тумбочка продуктов), но с Галкой спорить было бесполезно.
Потом и редактор стенгазеты побывал у Белявкина. Еще кое-кто из ребят. Прежних строгостей с посещением Толика уже не было. Наверное, потому в первую очередь, что ему стало легче, внутри не болело, и в четверг, как только прибежала в класс, Галка радостно объявила, что, возможно, сегодня вечером Толика привезут из больницы. Дома будут долечивать.
Ребята сразу же стали договариваться о том, кто пойдет к нему сегодня вечером, а кто - завтра. Всем же нельзя идти. В комнате невозможно будет поместиться. Да и родители Толика не пустят всех вместе.
Алька, может быть, больше других радовался, что дела у Толика пошли на поправку так хорошо, что даже домой его отпускают. И он бы первым побежал к нему, но… с грустью понимал: вряд ли решится, не побежит. Если бы до этого между ними все было нормально, тогда бы, конечно, какой разговор! А так…
Толика действительно к вечеру привезли на больничной машине домой, и Алька знал об этом. Он видел из своего окна, как по их Чкаловской улице гурьбой прошли оживленные ребята из его класса и направились дальше, к дому Белявкиных. Если бы ребята догадались забежать к нему, то, вероятно, Альке ничего бы не оставалось делать, как идти вместе с ними. Но ребята, спешившие к Толику, не догадались забежать к Альке, да вовсе и не обязаны были забегать (он это понимал и все же чуточку обиделся), а самому Альке, одному, идти было и неудобно, и стыдно. Как это - без приглашения идти?
Вечером он сообщил тете о Толике, и она тотчас спросила, как он выглядит. Алька потупился и сказал, что еще не ходил к нему. Нельзя же всем.
Тетя Кира заметила на это, что он, пожалуй, прав, но все-таки на его месте она бы сходила к Толику. Тетя достала из сумки три больших апельсина (сказала, что продавали в театральном буфете):
- Отнеси завтра два апельсина Толику. А этот можешь съесть сам.
Утром он положил в сумку два апельсина, прошел к дому Толика, но сразу заходить постеснялся. А когда решился и придумал, что скажет Толику, из калитки вдруг выбежал Котя. Он увидел Альку, насупил брови, отчего круглые глаза его стали очень сердитыми, и спросил:
- Чего здесь стоишь?
- Ничего, - растерянно ответил Алька.
- Ему два укола сделали. - Котя показал, куда укололи брата, и добавил: - Он спит.
Уколы. Спит… Разве Толику до него! Алька вернулся домой, достал из сумки апельсины и положил их на стол рядом со своим. Апельсины были рыжие, большие, аппетитные, и Альке ужасно захотелось полакомиться. Свой же он может съесть? Он уже и в руке его подержал, почувствовал приятную тяжесть плода, только в последнюю минуту все же пересилил себя. Нет, пока не отнесет Толику, и к своему не притронется. И почему "свой"? Вот возьмет и все три апельсина отдаст ему. А почему бы и нет? Отдаст! Не пожалеет!