Всего за 299 руб. Купить полную версию
Папа стоял у окна и смотрел на улицу. Хотя он не любил холода, но все равно открыл окно, словно ему было жарко. "ПОКОЙ" - написано было сзади на его кальсонах.
Я сидел на диване и смотрел телевизор. Я уставился в экран, чтобы не видеть грустной папиной спины и того, как мама мечется туда-сюда, укладывая вещи в бумажные пакеты. Впрочем, мы не так уж и много брали с собой. У Хилдинга Торстенсона все уже было приготовлено.
- Выключай телевизор и пошли! - велела мама.
Но я, как загипнотизированный, не мог оторваться от экрана. Не мог поднять глаза. Боялся, что тогда у меня не хватит духу уехать отсюда. Оттого-то и прилип к телику и смотрел все подряд. На экране размахивал руками бородатый тип в зеленом костюме и с биноклем на шее, он прикидывался, что он друг пернатых и наблюдает за птицами. Он рассказывал о какой-то книге про орла, который боялся летать, а сам при этом скалился так, что видны были щели между зубами. Передача называлась "Книжное обозрение".
Пока любитель птиц вертелся перед камерой, я краешком глаза наблюдал за отцом. Вот он отвернулся от окна. Не нужно было маме заикаться о телевизоре!
- Может, ты и телик прихватишь?
Он кивнул на "Люксор".
- Оставь себе, - сказала мама. - Там уже есть.
Меж тем нелетающий орел, привлеченный какой-то пташкой, взобрался на дерево на вершине скалы. Дядька в телевизоре задрал голову, чтобы показать, на какую высотищу взгромоздился орел.
- Мне он ни к чему. Мы его тебе купили! - огрызнулся отец.
- Ну так делай с ним, что хочешь!
Вот этого ей точно не следовало говорить!
Орел расправил крылья. Тип в телевизоре растопырил руки, подражая птице. Он слегка встряхнул руками, словно проверяя надежность крыльев. Но отец уже был у телевизора. Он схватил его и потащил к окну.
- Аффе! - крикнула мама.
- Сейчас! - вскрикнул бородач, изображавший орла, и что есть сил замахал руками.
Тут папа отпустил телевизор. В последний раз мелькнул передо мной человек-орел и, не умолкая ни на минуту, спикировал на мостовую.
Все стихло. Папа так и остался стоять у окна.
- Все равно бы я к нему не притронулся, - буркнул он.
Мама смотрела на него такими глазами, что мне показалось: вот сейчас она стащит с себя розовую шубу, усядется на диван и попросит отца сыграть одну из тягучих мелодий вроде "I can’t stop loving you" или "Make the world go away". Но она лишь повела плечами.
- Нам пора идти, - повторила она. - Машина ждет. Пошли, Лассе.
Она направилась к входной двери.
Сначала мы молчали. Просто стояли и смотрели друг на друга.
- Поторапливайся, - проговорил отец с наигранным равнодушием, как будто посылал меня в магазин за молоком, мукой или чем-нибудь еще.
- Ага, - поддакнул я, тоже стараясь показать, что мне все нипочем.
- Увидимся.
- Ясное дело.
Больше нам нечего было сказать. Я поплелся к двери. У порога стояла сумка со всякой мелочевкой, которую мне надо было забрать. На самом ее дне скрывался Блэки Лоулес. Я засунул его в одну из старых маминых обувных коробок, предварительно проделав в ней множество маленьких дырочек, чтобы зверек не задохнулся. А еще положил туда немного еды, чтобы он сидел тихо. В дверях я обернулся.
- Послушай, - сказал я.
- Что? - встрепенулся отец.
- Хочу тебя попросить об одной вещи.
- О чем?
- Отдай мне свою старую губную гармошку.
- Бери, конечно.
Папа пошел в спальню и вернулся с гармошкой. Он сунул ее мне в руку и потерся колючим подбородком о мой колючий затылок.
- Я тебя люблю, - прошептал он.
- Знаю, - пробормотал я.
Вот мы и оставили наш старый мир. Он растаял во тьме.
В зеркало заднего вида я следил за тем, как наша хибара мерцает в ночи, словно гаснущая звезда. Я изо всех сил закусил губу, до крови. Водитель такси ворчал, что вот-де есть же психи, которые выкидывают из окон телевизоры, и что мама правильно делает, что уезжает из такого дома. Но она ничего не отвечала. Мы с ней молчали, а такси мчало нас сквозь черное мировое пространство, где мерцали забытые адвентские звезды, к той незнакомой планете, где нам отныне суждено было жить. Я не мог отделаться от ощущения, что отец смотрит мне вслед.
Жаль, что я так и не сумел объяснить ему, почему не остался с ним. Я и сам толком этого не понимал. Просто не мог видеть, каким он стал. Отец всегда был большим и сильным, казалось, ничто не может его одолеть. А теперь он совсем сдал. Не хотел бы я, чтобы меня когда-нибудь так же облапошили.
В этом все дело.
Но как это объяснишь? В речах мы с ним никогда не были сильны. Нам достаточно было промычать что-то или пробурчать - мы понимали друг друга без слов, словно два белых медведя.
Слова только вносили путаницу.
Пусть бы их вовсе не было!
Вдруг на меня накатила страшная усталость. Я притулился к маминой искусственной шубе и зарылся лицом в мягкий мех. Мне хотелось, чтобы на шубе остались следы крови, сочившейся из прокушенной губы. Где-то там внутри под шубой рос младенец, который не был сыном моего отца, но который станет мне сводным братом или сестрой.
Я крепче прижался к маминому животу.
- Гули-гули-бип-бип, - прошептал я младенцу.
- Что ты бормочешь? - удивилась мама.
- Гули-гули! - повторил я.
Мама погладила меня по щеке. У нее удивительно мягкие руки, она их мажет специальным кремом.
- Все будет хорошо, - шепнула она. - Слышишь, Лассе? У нас все будет замечательно!
Она проговорила это очень тихо, словно сама себя уговаривала.
- Дудели-плуп, - отозвался я на своем языке без слов.
- Он славный, - сказала мама. - Хилдинг очень хороший человек. Вот увидишь! Сам поймешь.
- Бубби-бутти-бут, - пролепетал я, не в силах остановиться.
Я заметил, что пилот нашего космического корабля краешком глаза наблюдает за мной в зеркало.
- А парнишка-то у вас немного того, бедняга! - посочувствовал он.
- Нюсси-нюсс-бу-бу, - пролопотал я, невольно преисполняясь жалости к самому себе.
- Бедный дурачок! - сокрушался шофер.
- Уже скоро, - шептала мама. - Скоро приедем.
- Бупп-бупп, - отозвался я.
Шофер бросил на меня сочувственный взгляд. Все замолчали. Я лежал, прижавшись ухом к маминому животу, а ее рука была у меня под щекой. Я-то предвидел, что ничего хорошего из этого не выйдет. Совсем наоборот! У меня живот сводило при одной мысли об этом Хилдинге. Вот бы вцепиться ему прямо в пузо, нет, лучше слопать целиком!
От нашего старого дома до виллы Хилдинга было не так уж и далеко, но мне этот путь показался вечностью. Наконец таксист остановился на самой вершине холма. Он распахнул заднюю дверцу и помог мне выбраться, будто я и в самом деле был недоумком. Он держал меня за руку, пока мама вылезала из машины, словно боялся, что я повалюсь на снег. Это было забавно.
- Хотите, я помогу вам отвести мальчика? - вызвался шофер.
- Спасибо, это ни к чему, - вежливо отказала мама.
- Понимаете, я очень переживаю за таких вот несмышленышей, - не унимался таксист. - Как несправедлива бывает жизнь!
- Не-а, - попытался я выразить свое согласие.
- Что? - не понял шофер.
- Вы правы, - пояснил я. - Ну, в том, что вы сейчас говорили о несправедливости.
- Так он умеет разговаривать!
Таксист изменился в лице, словно кто-то у него на глазах процарапал гвоздем лак на его новеньком автомобиле. Мне стало его жалко. Паршиво чувствовать, что свалял дурака.
- Блуг! - пискнул я, чтобы облегчить его страдания.
Шофер обрадовался. Значит, все-таки у меня не все в порядке с головой! Да я и сам это чувствовал. Мама взяла меня под руку, и мы вошли в калитку. А там нас поджидал Хилдинг собственной персоной! Он стоял на крыльце меж двух темно-серых колонн, на нем был кожаный пиджак, и улыбался он так, будто всю жизнь торчал здесь под дождем, высматривая нас - маму, меня и Блэки Лоулеса, моего таинственного зверька.
- Добро пожаловать! - крикнул он. - Добро пожаловать домой!
- Вот увидишь, мы с тобой подружимся, - сказал он мне.
Мы лежали наверху, в той комнате, которая должна была теперь стать моей. Я поставил перед собой мой будильник, он показывал всего восемь вечера, но я чувствовал, что устал как собака. За последнее время мне изрядно досталось. Я лежал на кровати со стальными ножками и глазел по сторонам. Похоже, этому Хилдингу нравились ножки из стальных трубок. Их было полным-полно по всему дому - у письменного стола и стула в моей комнате. На столе стоял глобус и слабо светился, словно это была удаленная на много световых лет наша прежняя планета, которую мы покинули.
Он и впрямь расстарался, этот Хилдинг Торстенсон.
Даже не припомнил мне, что я укусил его в живот. И делал вид, что не обращает внимания на то, что я почти ему не отвечаю. Он, видно, к этому привык. Как-никак он был зубным врачом и привык разговаривать с пациентами, у которых изо рта торчали всякие трубки-отсосы и сверла. Хилдинг не стал настаивать на том, чтобы я спустился вниз, посидеть с ним и с мамой.
- Мы можем и утром поболтать, - сказал он.
Ему и самому хотелось посидеть вдвоем с мамой: как-никак это был их первый вечер в их новом доме.
А у меня был Блэки Лоулес.