Ирина Васильевна весело засмеялась, и в этот момент хлопнула входная дверь.
- Мишка! - послышался голос Николая Ивановича. - Почему такая темнотища? Света, что ли, нет?
- Пап, ты? А к нам вот Ирина Васильевна пришла, - невпопад ответил Мишка и почему-то добавил: - В гости.
- Очень приятно, - сказал Николай Иванович. - Сейчас, одну минуту. Я только со светом разберусь.
Я услышал, как чиркнула спичка и через секунду послышался растерянный голос Мишкиного папы:
- Но, товарищи… Тут же нет пробок?!
Наступила нехорошая пауза. А потом Николай Иванович произнёс голосом, не предвещавшим ничего хорошего:
- Михаил! Где пробки?!
Мишка молчал, и я был уверен, что он сейчас, как те каторжники из романа Достоевского, дунул бы куда-нибудь подальше. А землетрясение или цунами подошли бы как нельзя кстати. Одним словом, назревал скандал.
И вот в этот щекотливый момент Ирина Васильевна вдруг вышла в коридор и спокойно так сказала:
- Николай Иванович, не надо. Не ищите пробки. У нас тут свечка горит. Давайте так, при свече посидим.
Амадей
- Подожди, Дмитрий, не уходи, - сказала мама. - Сядь на минутку. Я хочу с тобой поговорить.
Я сел, пытаясь вспомнить, что такого я натворил за последнее время.
Но вспоминалась только сервизная чашка, у которой я проверял термостойкость на газовой плите. Но за чашку мне уже влетело.
Мама села напротив меня и, разгладив на скатерти невидимую складку, сказала:
- Ты бы не хотел учиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.
Я вздохнул свободнее и бодро ответил:
- Конечно хотел бы. На тромбоне.
- Почему на тромбоне? - удивилась мама.
- Хороший инструмент, - сказал я. - Главное, кнопок никаких нажимать не надо. Работаешь как напильником - взад, вперёд. А вообще я согласен и на арфу. Тоже сильная вещь.
- Не паясничай, - сказала мама. - Я с тобой серьёзно говорю. Знаешь ты, например, что Вольфганг Амадей Моцарт уже в три года умел играть на клавесине? А в девять лет он сочинял симфонии и даже оперы? Тебя не поражают такие факты?
- Поражают, - сказал я. - Но у меня же в три года не было клавесина. А сочинять симфонии я просто не пробовал. Вот возьму да как сочиню что-нибудь такое…
- Болтун ты, - сказала мама и обиженно вышла из комнаты.
"А что, - вдруг подумал я. - Почему бы и вправду что-нибудь не сочинить. Ну не симфонию, конечно, а, например, популярную песню".
И я сразу представил, как моя песня заполняет мировой эфир. Радиопрограмма "С добрым утром" передаёт её три воскресенья подряд, почтальоны устали носить письма на телевидение с заявками на мою песню, в ЦПКиО Кирова она гремит из каждого тридцативаттного динамика, несётся над Финским заливом, и её с восторгом слышат жители города Хельсинки. Даже серьёзная программа "Время" передаёт прогноз погоды под мою мелодию.
В общем, здорово я всё это представил. Вот только сочинить песню оказалось не совсем просто. Во-первых, жутко мешали другие, уже сочинённые песни. Только я начинал сочинять какую-нибудь мелодию, как в голову сразу лезли то "Коробейники", то "Идёт солдат по городу", а то и "Чижик-пыжик".
"Вот чёрт! - с досадой думал я. - Раньше надо было начинать. Как Амадей. Сколько хороших мелодий уже разобрали".
Но я не сдавался и продолжал мычать себе под нос разные звуки. Я так погрузился в творчество, что, наверное, стал мычать слишком громко. Потому что мама вдруг заглянула в комнату и удивлённо спросила:
- Ты что, молишься тут, что ли?
Я ответил, что учу наизусть стихотворение, и продолжал музицировать. Наконец мне показалось, что какая-то свежая мелодия зазвучала у меня в голове. Надо было поскорей её записать. И тут я сообразил, что я ведь нот не знаю! А как без нот музыку запишешь? "Ладно, - решил я. - Запишу пока при помощи слогов. Ну, вроде: ля-ля-ля, ту-ри-ру. Главное, не забыть. А там посмотрим".
Так я и сделал.
Проснувшись на другой день, я сразу схватил листок с записью моей песни. На нём было написано:
Па-ра-ра ти-ду-ду ду-ба-би ту-ри-ру бум-бум!
"Очень интересно, - подумал я, изучив запись. - Но что бы всё это значило?" Особенно меня смущали последние ноты, то есть "бум-бум". И тут я вдруг вспомнил, что у Мишки дома есть пианино. Оно стоит там давным-давно, и никто на нём не играет. Правда, один раз Мишкины родители попытались учить его играть на этом инструменте. Они пригласили для этой цели какую-то троюродную тётю. Но тётя после четырёх занятий заявила, что готова остаток жизни слушать циркульную пилу, но только не Мишкины гаммы. Занятия прекратились.
И вот я отправился к Мишке. По дороге мне довольно легко удалось сочинить ещё одну свежую мелодию, и, поднимаясь по лестнице, я всё время напевал её, чтобы не забыть и "донести" до пианино.
Мишка сидел за столом и читал третий том "Справочника металлиста".
- Слушай, Мишка, - сказал я, - можно мне на вашем рояле поиграть? Мне тут кое-что сочинить надо.
- Играй, - сказал Мишка. - Только не разбирай. А то мама расстроится.
- Не буду, - пообещал я и начал подбирать свою мелодию. Я возился довольно долго, потому что на пианино, как мне показалось, было много лишних клавишей. Особенно меня чёрные смущали, и я никак не мог понять, для чего они вообще здесь поставлены. Тут и белых-то вполне хватало. На балалайке, к примеру, всего три струны. Но в конце концов песню я подобрал. Потом, чтобы снова её не забыть, я сосчитал все белые клавиши и записал на бумажке цифры, из которых состояла моя песня. У меня получилось вот что: 12, 15, 16, 12, 9, 15, 14, 14, 8, 15, 12, 7. Теперь я был спокоен. Можно было посылать мои ноты хоть на радио, хоть на телевидение. А там уж разберутся.
- Мишка, - сказал я, - знаешь ли ты, что Амадей Моцарт умел играть на ксилофоне уже в три года. А в пять лет он сочинил свою первую оперу. "Аскольдова могила" называется.
- Ну и что, - сказал Мишка.
- Да так, ничего, - сказал я. - Я вот тоже тут кое-что сочинил. На, погляди.
Я протянул Мишке листок с моими нотами.
- Что это ещё за шифр? - удивился он.
- Это не шифр, а песня, - сказал я. - Каждая цифра это значит кнопка на твоём инструменте. Улавливаешь? Называется "Первый концерт на фортепьяно без оркестра". Вот послушай.
Я снова открыл пианино и, поглядывая в свой листок, начал вычислять, а потом нажимать нужные клавиши. Но почему-то пианино издавало набор каких-то непонятных звуков. Моя свежая мелодия куда-то исчезла!
- Ничего у тебя не выйдет, - сказал вдруг Мишка. - Звуки у музыки разной длины бывают. А в твоих цифрах об этом ничего не сказано.
- А ведь верно, - сказал я. - Промашка вышла. А такая хорошая песня получилась.
Мишка подошёл к пианино и сказал:
- Слушай свою песню.
И он сразу без ошибок наиграл одним пальцем мою потерявшуюся мелодию.
- Здорово, - сказал я. - Как же это ты, Амадей, запомнил? Ты вроде и не слушал.
- А чего тут запоминать. Тут бы и медведь запомнил. Только этот твой первый концерт называется "Жили у бабуси три весёлых гуся". Очень свежо.
- Н-да, - сказал я. - То-то я всё время знакомое ощущал. Ну, а ты, оказывается, талант. Прямо Амадей. Чего же ты учиться не захотел?
- С тёткой-то? Да ну её. Она мне всё твердила, что музыкант должен работать как каторжный. И что, кроме музыки, в мире ничего больше не существует. Но я так думаю: как же это "не существует"? Полно всего другого существует. И потом, что же это за уроки такие, на которые как на каторгу ходить надо. В общем, я нарочно стал все её упражнения перевирать. Не нужна мне такая каторжная музыка.
На день рождения я подарил Мишке "Самоучитель игры на фортепиано". И когда я прихожу к нему в лирическом настроении, я говорю ему:
- Ну-ка, Амадей, сыграй "Жили у бабуси".
И Мишка играет.