Рисунки М. Субботиной
- Машина! Машина! - еще смеясь, закричали, замахали руками, кепками.
Грузовик с крытым кузовом тормознул с заносом по влажному асфальту. Рыбаки полезли через борт, передавая шарабаны, свертки, рюкзаки, Варнака, смущенно поджавшего хвост, подсаживая Генку и друг друга. Погрузились, уселись, заговорили разом, оглядывая соседей: "Все?" - "Все!", "Кого нет, признавайтесь!", "Дерябин, где ты?" - "Он у танка", "Куриков тут?" - "Заболел, велел передать, что не едет", "Знамо дело, заболел - жена его из отпуска вернулась", "Поехали!" - "Нет! Стой! Александр Семенович где?" - "У танка ждет", "Поехали!", "Трогай!" - стукнул кто-то в кабину.
Поехали.
"Поехали! Поехали! Поехали!" - одна радостная мысль прыгала у Генки. Кузов трясло, под лавками покачивалась голубая фанерная лодчонка, рыбаки закуривали, перебрасывались словами и словечками. Генка вертел во все стороны головой, ловя дружеские взгляды и возгласы: "Ну-у-у! Гена с нами - кошели полны!", "Быть рыбе!", "Не подкачаешь, Геннадий Николаевич?", "Рыбак растет! Добытчик!", "Как учишься, Генка?", "Каникулы, какая учеба!", "Ха-ха-га-га!" - фразы сливались в общее одобрительное гоготание. Так, вероятно, ватага взрослых птиц встречает молодого гусенка, с пером еще не отвердевшим, но с явным желанием скорее научиться летать.
На чьих санях едешь - того и песни пой
Короткую остановку сделали на окраине города, где на слиянии двух улиц в загородное шоссе стоял старый Т-34 и заклепанным дулом целился в никуда.
Когда-то он, или его железный брат-близнец, первым вкатил в разрушенный фашистами город. Шоссе тогда не было - просто грунтовая дорога, щербатая от воронок и в волдырях битого кирпича. После войны - Генка слышал это от отца - дорогу замостили красной брусчаткой, поставили здесь танк и назвали улицу "Красноармейской".
У танка грузовик поджидали несколько рыбаков-артельщиков, спаниель Кеша со своим хозяином Барабашиным и незнакомый мужчина с загорелым мальчиком. На мальчике блистали красные заграничные сапоги с загнутыми рифлеными носами.
Артельщики - Дерябин, Подкользин и дядя Вавилкин - полезли в кузов, Кеша по-приятельски обнюхался с Варнаком, а Барабашки представил рыбакам новичков:
- Здорово, мужики! Это Виктор Павлович, мой однокашник по институту. Рыбак не рыбак, а захотелось на рыбалке побывать… Что скажете?
- Места в машине много. Чего говорить! А пацана как звать? Садитесь, садитесь! - отозвалось несколько голосов разом.
- Меня зовут Сережа, - мальчик был года на два старше Генки.
- Сережа, ты садись рядом с нашим Генкой. Он тебя быстро рыбачить изучит. А тебе, Генка, подарок, - дядя Вавилкин открыл свой кошель. - Помнишь, что заказывал?
- Да! Ножик! Уже готов? - просиял Генка.
- На, держи. Мое слово - закон. Что обещал - сделано.
- Уй, спасибо! Уй, спасибочко, дядя Вавилкин! - нож был настоящий, рыбацкий. Рукоятка из карельской березы, широкое лезвие не длинно и не коротко, в самый раз, кожаные ножны на заклепках и с лоскутом камуса, чтоб лезвие при случае вытирать.
- Хм-м, подумаешь! Он даже не складной, - скривив губы, хмыкнул Сережа. - Вот у меня гэдээровский ножик! С вилкой, ложкой и штопором. Шесть лезвий.
- Сергей, пожалуйста, веди себя скромнее, - осадил сына Виктор Павлович и потрепал Генку за плечо. - Хороший мальчик.
- Ладно, - шепнул Генка Сереже, - Чего там. Давай ножами меряться - чей сильнее? Полезли в лодку. Ехать далеко, а там удобней.
Мальчишки пробрались между лавками, бросили на дно лодки чьи-то фуфайки, улеглись.
- Разумеется, твой нож длиннее, - протянул Сережа.
- Нет, не длиной, а силой надо меряться. Вот смотри, - Генка открыл самое большое лезвие у Сережиного ножа и ударил своим. - Так-то! На твоем зазубрина, а на моем нет!
- Дай я попробую, - Сережа приметился и секанул по Генкиному ножу своим ножом. У Генкиного лезвие не затупилось, а на Сережином ноже появилась вторая зазубрина. Совсем глубокая. Сережа обиженно покрутил свой ножик. - Подумаешь, зато у меня с ложкой!
- Железная ложка - ерунда. Много ей не нахлебаешь, - парировал Генка.
- Почему это?
- Деревянной лучше. Рот не жжет. Уха, знаешь, какая горячая? Горячей кипятка.
- Это я по физике знаю: там соли разные, и потому уха кипит при ста пяти градусах.
Генка этого в школе еще не проходил, на практике знал.
- А я три педели в Пицунде отдыхал, - Похвастал Сережа. - Купался мощно. О-о, какой загарчик! Из воды не вылезал. А ты был на юге?
- Нет. Ни разу, - Генке до слез обидно. Ему хотелось придавить чем-нибудь этого задаваку, но ничего подходящее не вспоминалось. Генка лег на спину, зажмурился и снисходительно изрек. - Я по югам не ездю. Некогда. Все, понимаешь, по рыбалкам. С детства приучен. Столько рыбы переловил - тебе за десять лет не съесть!
- Подумаешь, - не сдавался Серега. - Зато у нас дача. И "Жигули". Пока в ремонте. И если хочешь знать, - тут Сережа сделал победительную паузу, - у меня папа не простой человек. Начальник в книготорге, вот. Дома книг дефицитных куча и еще полкучки! И все с ним дружатся. В магазине-то книжечек таких - шиш! - Он для наглядности сложил кукиш, Генка и без этого знал, что шиш.
- А у нас Варнак есть! - нашелся Генка. - Варнак, ко мне, Варнак! - позвал он. Варнак пробрался в лодку, встал над мальчишками, - Ложись! Сюда ложись! - Генка похлопал по фуфайке. Пес покрутился в тесноте, лег калачиком, а Генка оперся головой на его спину, как на подушку. - Видишь, какой умный. Понимает с полуслова. А друзей и у моего отца много - вся артель на одном заводе работает. Там бригада - здесь артель. Мужики - что надо! Столько наслушаешься - уши пухнут! Вот хотя бы дядя Вавилкин - столько историй знает, пи в одной книжке не прочитать!.. Тихо. Это он что-то рассказывает. Слышишь?
Мальчишки примолкли, прислушались к неспешному говору.
- …зимой, замой было. После войны. Тут как раз мы это место и проезжаем. Слева - Кончезеро, справа Укшезеро. И жил в Укшезере прохиндей. Хитрый! Крал, ну что говорят, - с колес ободья на ходу крал. Ловили-били, дело житейское. Оно вроде и попятно: побьют - отлежится. А в органы не стучали - у мужика семеро по лавкам. Решил, значит, прохиндей семейству коровку добыть. Увести. Не у соседей, в деревушке за тридцать верст по кондопожской дороге. А как? Зима, следы останутся. На себе не попрешь? В санях не повезешь? Но придумал. Забрался ополночь в хлев, умыкнул коровенку, за ночь почти всю дорогу прошел, а под утро - незадача. Милиционер-участковый его нагоняет. Едет санный и видит: идет наш прохиндей, корову ведет, а корова-то в валенках! О всех четырех копытах в обувке - ровно баба по воду! Смекнул милиционер, что дело не чистое. Остановил прохиндея, спрашивает:
- Куда это ты, гражданин, коровку ведешь?
- Известно куда - домой! - даже не мигнет.
- Почему это, гражданин, коровка у тебя в валенках?
- Морозно. А я страсть как животных люблю. Боюсь, как бы копыта не застудила. Радикулит для коровы - смерть!
- Тэк-тэк… Поворачивай-ка, друг животных, коровку назад. Чтоб сегодня же доставил! Сам проверю! - хороший милиционер попался. Не стал протокола писать. А по тому времени могли за коровку десятку всучить - и не ахнешь. Сами знаете. Вернул прохиндей корову, но так за ним кличка и прицепилась: "Вася - друг животных".
Генка фыркнул, хотел Сережу в бок ткнуть, моя, что я говорил. Здорово Вавилкин плетет! А Сережа спал… Спал, открыв рот, посапывая, и верхняя губа топорщилась над двумя крупными, как у кролика, зубами. Укачало. Видно, так рано он не привык вставать, не выспался.
- Не смеяться надо, а возмущаться! - спокойные слова Виктора Павловича разрезали смешливое настроение. В машине стало тихо. Виктор Павлович протер стекла очков о подкладку шляпы и убрал их в футляр. Лишь фырчал мотор и в днище кузова щелкала из-под колес галька. - Воровство должно быть наказано. Закон обязателен для всех. Невзирая на ранги и должности! Милиционер в данном случае нарушил свой…
- Сказано - семеро по лавкам! - перебил кто-то.
- Ведь не с жиру, с голых ребер, - добавил Вавилкин.
- Эти обстоятельства в компетенции судебных органов. Важен сам факт воровства. И поведение милиционера. Суд…
- Клось-ка! - из глубины фургона донеслось непонятное слово. - Виктор Палыч, ты ведь в торговле работаешь?
- Да. Я заместитель управляющего торгом. Но при чем…
- Усь-кузь-мись, - тот же торопливый голос забрызгал скользкими сливающимися словами, - А по диплому кто? Инженер! Как наш Барабашин. Инженерить тебе не вкусно? За сто с хвостиком в две смены? В торговле тебе теплее? Приварку больше?
Виктор Павлович привстал, оборачиваясь и вглядываясь в глубину фургона, ища сощуренными глазами обидчика:
- Меня выдвинули… Но позвольте, собственно, почему вы ко мне на "ты" обращаетесь? Я, кажется, повода не давал!
- Ах-мась-кась! Ваше Сиятельство! Простите великодушно! - рыбаки раздвинулись, и теперь Генка видел говорившего. Это был Крошелев-младший, такой же ехидный и шепелявый, как Крошелев-старший. - Усь-кузь-мись, Ваше Сиятельство! Усь-кузь-мись! У нас артель. Здесь все на "ты"! Начальников нет, как в бане. Вот и Барабашин не даст соврать - это на работе я к нему в кабинет на цыпочках вхожу и, тая дыхание, на "вы" обращаюсь… - Крошелев-младший кивнул на начальника цеха.
Барабашин недовольно буркнул:
- Как же! Ты и - на цыпочках!