- Не кушай, не спи, в садик не ходи. Еще лучше - заплачь. Заплачь! Ну? О-очень помогает. Чуть что - и в слезы. Самая мужская работа - плакать. А на рыбалку тебе еще рано…
Ричард покраснел, как красный воздушный шарик, заморгал часто длинными ресницами и отошел от папы и Генки, которые сворачивали резиновую лодку, - отошел, оглядываясь исподлобья, через плечо бросая взгляды. Но не заплакал.
Пропадал где-то целый вечер, а в постели попросил:
- Генчик, Генечка, привези мне, пожалуйста, рыбку живую. Обязательно живую, в банке! А я тебе лупу дам выжигательную, на целый день дам.
- Привезу, конечно, привезу…
- А помнишь, у нас в корыте два рака жили? Ходят такие по дну, усами - шших! Клешнями ух-тух-тух! Как космонавты в скафандрах! И зеленые! Куда они потом делись? Я забыл…
- Варнак слопал. Они выбрались из корыта, он и слопал. Глупая собака… Рич, ты не расстраивайся, у тебя все еще впереди. И на рыбалку будешь ездить. Вот окончишь первый класс, и мы тебя обязательно возьмем.
Рича отвернулся к стенке, зашмыгал носом.
- Рича, что ты, Рич? Хочешь апельсина?
- Хочу… - сел, подвернул ноги. Подержал апельсин, покрутил. - Нет. Тебе его с собой дали. На рыбалку… Не надо. Ты мне рыбку живую привези. В банке.
И Ричард снова отвернулся к стенке…
Машенька не меньше других высказывалась по поводу отъезда на рыбалку старших в семье мужчин. В пятнадцатимесячной голове было свое мнение.
Она ходила вокруг Генки на пока еще полусогнутых ножках. Без слез падала, без слез вставала. Пыталась засунуть в рот то коробку с крючками, то обрывок изоленты. Один раз укусила плоскогубцы. Показывала пухлым пальчиком на Генку: "Зезя!", и на его подводное ружье: "Лап-па!", и на берестяной кошель: "Лап-па!", и на Варнака: "Лап-па!".
Машенька называла Генку "Зезей" за то, что он ее в ясли и из яслей таскал. Слово "лап-па" она знала уже девять дней, называла им всех остальных членов семьи, лампочку, соску, кроватку и даже свой горшок, на котором толком не умела сидеть, и судя по тому, как часто она это слово употребляла, обещала вырасти очень болтливой девчонкой.
Тезки
Вышли из дома - моросило. Не дождь, не туман, а висячий кисель из мелких капелек. Мзга.
Отец даже закуривать не стал.
А Варнак ошалел после тесного помещения, рвал поводок из Генкиных рук, прыгал, скалил молодые зубы и, словно на прицепе, тащил Генку от угла к углу - зигзагами через дорогу.
Аромат некоторых углов и фонарных столбов нравился Варнаку чрезвычайно: он внюхивался еще и еще раз и, когда ставил свою метку, не скалился попусту, как щенок, а сдвинутыми бровями подчеркивал серьезность момента. Запах других углов раздражал Варнака, он фыркал, скреб лапами и словно перечеркивал написанное ошибочно другими псами. Но большинство углов, как заметил Генка, не слишком вдохновляли Варнака. А он по-своему, по-собачьи деловито расписывался, мол, так и так, здесь побывал Варнак, нечистокровный гончак, чего и вам желаю. Вроде туриста, который ставит свою фамилию-метку на стене замшелой церквухи и думает: "Недельку не соскоблят, и то хорошо. На неделю, но память о родном ГПТУ".
В автобусе папа, Генка и Варнак были единственными пассажирами - выходной день; рано.
- Во-первых, - вполголоса, словно нехотя, начал папа, - во-первых, веди себя как подобает. Сусоли-мусоли не разводи. Не липни ко мне. Будь как все, а не маменькиным сыночком. Сам знаешь, мужики этого не любят.
Генка кивнул.
- Во-вторых, не лезь в разговор старших. Спросят - отвечай, а без спроса не высовывайся. Всяк сверчок… Чтобы мне за тебя стыдно не было.
Генка поджал губы.
Папа уселся удобнее, протянул ноги вдоль прохода и уже другим голосом добавил:
- Если что надо, обращайся ко мне. Я всегда буду рядом.
На место сбора у газетного киоска папа, Генка и Варнак прибыли первыми, и почти вслед за ними подошел дядя Рейно. Рейно Арвидович. Лысый, маленький фрезеровщик из папиного цеха. У него было сложное имя-отчество, и потому Генка его хорошо запомнил. Всегда хорошо запоминается то, что слышишь редко, например - Кампанелла.
Дядя Рейно протянул папе руку - пожал, протянул Генке руку - пожал, протянул и к Варнаку руку, и Варнак в ответ приподнял было лапу, но Рейно Арвидович не стал наклоняться, а просто потрепал пса за ухо.
- Нда-а-а… - недовольно сказал дядя Рейно.
Рейно Арвидович говорит очень редко. Однажды у костра Генка специально засек: сколько слов скажет дядя Рейно? Но так и не дождался. Рейно Арвидович кивал и поддакивал, когда к нему обращались или того требовал разговор, но сам не сказал ни слова. Главное, с дядей Рейно интересно было молчать, сидеть в одной лодке, ловить рыбу и молчать. Не скучно.
По одному "нда-а-а…" было понятно, что Рейно Арвидович недоволен погодой и сомневается в уловистой рыбалке.
- Не ахти, не ахти погодка, ты прав, - поддержал его папа.
- Ничего! - бодро заявил Генка. - Помните, как в дождь на Тохтозере клевало? В мае месяце?
- Юу-у-у-у! - улыбнулся Рейно Арвидович.
- Другое дело. Посмотрим, что Култозеро покажет, - не разделил Генкиного оптимизма папа, - у каждого озера свой характер…
- Мужики-и-и!!! - заорал издалека громадный мужчина и, грохоча шарабаном, побежал к ним через площадь.
- Здорово! Мужики! Вы тоже опоздали?! Нет? Сбор в семь? Ну, здорово! Я перепугался - думал в шесть. Думал - проспал! Ну, здорово! Привет-привет! Геннадию Николаевичу! Тезке! Персональное! - протянул Генке руку, а сам схватил, перекинул его вверх ногами, захохотал.
- Отпусти! Отпусти! - завопил Генка. - У меня компас выпадет! Дядька Генка! За бакенбарды ухвачу! - верещал напрасно Генка, дрыгая ногами, а Варнак разъярился, не понимая шуток, и чуть в ногу мужчине не вцепился, защищая младшего хозяина.
- Ух-ух! Наш петух! - поставил Мериканов Генку на ноги. - Чем тебе мои баки не нравятся? - присел перед Генкой на корточках, лицом к лицу. Под крупным носом у дяди Гены щеточка черных усов, громадный подбородок иссиня-черен до порезов, и все длинное лицо в густых бакенбардах, как в черной раме.
- Знаете, мужики, - на полном серьезе обратился он к Генкиному отцу и Рейно Арвидовичу, - сколько мук я за эти бакенбарды принял? По порядку рассказывать - на семь серий хватит! Чего смеетесь? Здорово, Кузьминична, - сказал подошедшему Ивану Кузьмичу, тоже рыбаку-артельщику, из механосборочного. - В школе из девятого класса выгнали - раз! - загнул палец, поросший черными волосинками.
- Как же! Будут из школы за бакенбарды гнать! За кое-что другое… - протянул Иван Кузьмич.
- И другое-то из-за бакенбардов произошло! От родителей с детского садика за бакенбарды страдал - два! - еще один мохнатый палец загнул. - В армии старшина полгода увольнительных не давал - три! С одной женой из-за баков развелся, другая сама меня женила - четыре! Исключительно из-за баков! На улицу страшно выйти - за жулика принимают - пять! В прошлом году дважды по полтора часа в кепезе сидел. На Свердлова, в подвале. "У тебя, - говорят, - алиби, а у нас третью квартиру какой-то тип в черных бакенбардах грабит!" Говорю я майору: "Не граблю я квартиры, я зарабатываю хорошо". А майор мне: "Напрасно отпираешься. Чистосердечное признание полтора года стоит…" Потом позвонил куда-то, проверили: "Жаль, Вот если бы ты грабил, а мы вот тебя поймали!.," - "Не поймали вы меня, я по улице шел. В баню". Майор не сдается: "Да. Доставили и выясняем личность. У нас свидетельские показания и фоторобот жулика с твоими бакенбардами…" Отпустили. Через три дня снова встретились. Майор с порога: "Вы бы сбрили свои бакенбарды, следствию мешают". А я: "Нет, пусть ваш жулик сбреет. Так ему и передайте!"
Пока дядя Гена жаловался, рыбаки подходили и подходили. Генка их всех знал в лицо, многих помнил по именам и фамилиям - они работали с его папой. Подходили, здоровались, улыбаясь, слушали "жалобы" Мериканова.
- Взял бы и сбрил! Чего жалеть?
- Ну да?!! - Мериканов состроил такую физиономию, словно впервые услышал этот совет. - Как? Взять и сбрить?! - даже рот от удивления открылся; комик, ему бы в цирке выступать, - Бритвой?! По бакенбардам?!! - он исступленно рванул себя за грудки так, что молния на куртке - вжик! - распахнулась. - У меня в баках, может, вся жизнь заключена! Как у Кощея Бессмертного! У того смерть в яичке на конце иголочки, а у меня в баках! Сбрею, и не будет в этом мире Мериканова Геннадия Сергеевича!