- Известный материал, - проговорил Неверов, продолжая ласкать камень. - Такой малахит шел из восточных забоев старого медного рудника. Высший сорт спокойного колера, как в Останкинском дворцу в Москву.
Услышав эту оценку, Нил Нилыч потер руки и подмигнул Пане.
А Неверов говорил:
- Из светлого, веселенького малахита собирали мы шкатулочки, подчасники. Ну еще бусы, брошки точили, резали колодочки для вилок и ножей. Эта мелочь в заведении купца Агафурова работой не считалась… Из настоящего, вот такого камня делали мы вазы для парадных вельможных покоев, письменные приборы на шестнадцать предметов, выкладывали столы… - Он положил руку на глыбу и коротко закончил: - Годится, вполне подойдет!
- Вы нас выручите, дорогой, просто выручите! - воскликнул Нил Нилыч, навалившись грудью на стол и тоже лаская камень. - А то нас даже в газете упрекали, что мы увлеклись мелочишкой, не даем капитальных вещей. Мелочишка!.. Но ведь и она нужна! Народ богатеет, спрос на наш товар такой, что не управляемся. Вы-то нас поймете…
Открыв верхнюю толстую дверцу несгораемого шкафа, Нил Нилыч достал несколько фабричных изделий и положил их на стол. Одно из них особенно понравилось Пане - гляди не наглядишься.
В тонких узорчатых оправках матового серебра, обведенные рамками из продолговатых красных камешков, светились золотистые, сиреневые, винно-желтые прозрачные огни. Каждый из этих самоцветов имел свое название, а все вместе они слились в чудо, еще не нашедшее имени. Нил Нилыч зажег настольную лампу - и расцвели камни, отбрасывая легкие, будто позванивающие искры.
- Мастер Брагин с комсомольцами делал, - сказал Нил Нилыч, забегая то справа, то слева камнереза, словно большой ребенок, хлопочущий возле любимой игрушки. - Неплохо как будто?..
Неверов взял ожерелье, положил его поперек ладони, и между выпуклостями этой неожиданно просторной, темной и твердой ладони, точно между каменными горами, заиграла сверкающая река.
- Дразните вы меня, Нил Нилыч! - с усмешкой упрекнул он директора. - Ничего не скажу, завидная работа. И задумка есть хорошая: всю красоту камня первой красавице отдать, я так думаю… Что ж, знаю я Брагина Савелия Кузьмича. С ним не тягайся - забьет старика.
- Что вы, что вы! - замахал на него руками Нил Нилыч.
Но Неверов будто всерьез принял вызов, брошенный ему фабричными умельцами. Он подтянулся, одернул галстук и принялся так и этак ворочать на стаде глыбу малахита, осматривая ее со всех сторон.
- Какой размер доски?.. А форма? Прямоугольная, сверху полукругом выведенная? - расспрашивал он Нил Нилыча и, получив все необходимые сведения, кивнул головой: - Понятно… Все же эскиз надо будет заготовить. Вместе с художником над эскизом подумаем. А пока чудится мне одно… - Он коснулся глыбы малахита ребром ладони. - Если пойдем пилить камень в этой плоскости, должна открыться крупная продольная волна. Пустим ее по доске сверху вниз, будто море во́лны перекатывает. Бордюр для волны́, понятно, соберем из этой разнотравицы, из мелочи. А ягоды… - он постучал ногтем по полукруглым наростам на верхней плоскости глыбы, - ягоды эти в распиле дадут крутой виток для углов бордюра… Фамилии передовиков из стали вырежем, позолотим. Золото на зеленую волну ляжет приятно для глаза…
Некоторое время он молчал, продолжая смотреть на камень и отхлебывая из стакана, потом обернулся к Пане:
- Ты Пестов? Машинист экскаватора Григорий Пестов кем тебе приходится?
- Батя…
- Ну-ну, хорошего ты себе папашу выбрал, не придерешься. Постарался ты для него - малахит, подходящий достал. Потом расскажешь мне, где такой нашелся… А дед твой, Василий Кондратьевич Пестов, жив-здоров?
- Нет, умер дедушка, когда я еще маленьким был.
- Умер?.. Я из этих мест. Здесь родился, здесь своему делу учился. Помню Василия Пестова, будто сейчас его вижу… Дед твой был рудокоп, и отец по тому же занятию пошел, а ты, похоже, в камнерезы наметился?
- Нет, тоже горняком буду, как батя.
- Не отговариваю… Все же приходи мою работу посмотреть. Ты хотел меня газированной водой напоить, а я тебя за это сладкой каменной конфеткой угощу. - И Неверов улыбнулся, сощурился.
Старшие заговорили о фабричных делах. Паня почувствовал, что он лишний, вышел в прихожую, открыл дверь с плакатом "Не шуметь!" и очутился в гранильном зале.
Большой это зал, с окнами на три стороны. На подоконниках много цветов. До белизны выскоблен некрашеный пол. И тихо здесь, спокойно. Склонились к своим станочкам мастера каменного дела, гранильщики, занятые кропотливой работой. Что они делают, посмотреть бы! Но по строгому фабричному правилу посетитель не может без особого разрешения свернуть с ковровой дорожки, проложенной посередине зала.
Неподалеку от входа, за гранильным станком, сидел пожилой человек с лохматыми бровями и прокуренными до желтизны усищами. Напевая под нос, он прижал ладонью рукоятку, похожую на ручку кофейной мельнички, и медленно ее повел. Тотчас же бесшумно завертелся гладкий чугунный круг, установленный плашмя на столешнице станка. В правую руку гранильщик взял продолговатую чурку-баклушу, посмотрел на камень, прикрепленный к концу баклуши черной мастикой, и осторожно прижал его к гранильному кругу. Зашипел чугун под нажимом камня, незаметно стал делать свое дело мельчайший корундовый порошок, брошенный на смоченный металл. Остановив круг, мастер задумчиво присмотрелся к первой, еще грубой, грани и недовольно закряхтел. Придет час, когда гранильщик заменит жесткий чугунный круг блестящим оловянным, пустит в ход тонкие полирующие порошки - и очистится, углубится грань. Камень, взятый в прозрачную сеть ромбов и треугольников, станет красивым и дорогим, потому что в него перешел долгий труд искусного работника.
- Неверов у Нил Нилыча? - спросил он шопотом у Пани. - Смотрели твой камень?
- Смотрели… Анисим Петрович говорит, что камень хороший, высший сорт спокойного колера.
- А ожерелье ему Нил Нилыч показывал? Что сказал Неверов?
- Понравилось ему… Говорит: "Забьет меня Савелий Кузьмич!"
- Прибедняется каменный колдун… Такого забьешь, как же! - встопорщил в улыбке свои желтые усы гранильщик, обрадованный и польщенный отзывом Неверова об ожерелье.
Паню обступили молодые гранильщики. Был среди них Проша Костромичев, высокий, худощавый, с длинными волосами, перехваченными ремешком, чтобы не свисали на глаза. Была и Миля Макарова, беленькая и тихая, как лесной цветочек, были и другие шефы-активисты школьного минералогического кружка.
Посыпались вопросы о Неверове.
- А колечко аметистовое девичье Нил Нилыч ему показывал? - спросила Макарова и вся зарделась.
- Нил Нилыч сказал ему, что ожерелье в оперный театр пойдет для Ярославны? - допытывался Проша Костромичев.
- Чего сбежались? - нахмурился Савелий Кузьмич. - Вчера только на собрании о дисциплине говорилось. Забыли, товарищи комсомольцы? - Глядя вслед молодым мастерам, Брагин сказал Пане: - Всполошились!.. Как же, Неверов - из мастеров мастер, камень насквозь видит. Каждому охота перед таким отличиться… А ты, Панёк, между прочим, шел бы домой, чем тары-бары заводить. Вадик уже во все окна носом тыкался, тебя высматривал.
Умышленно замедляя шаг, Паня пошел к выходу, ловя взглядом синие, розовые, зеленые искры, вспыхивающие в руках гранильщиков. Хоть пой, так хорошо было на душе. Радовало то, что малахит, который достался нелегко, попал к мастеру-художнику, знаменитому умельцу.
Перед одной из скамеек фабричного сквера на коленях стоял Вадик.
- Вадька, наш малахит самый лучший! Неверов из него середину доски выклеит, - поделился с ним своей радостью Паня.
- Угу… - ответил Вадик.
- Ты что делаешь?
- Сюрприз пробую, который я тебе обещал. Видал штучку?.. Сюрприз удался…
Паня остолбенел, глядя на то, что Вадик назвал штучкой: чудеснейший перочинный нож, блестевший перламутром и никелем. С помощью этого ножа Вадик только что глубоко врезал в садовую скамейку первую букву своего имени.
- Смотри, смотри! - торжествовал он. - Это просто нож - самый главный, это тоненький, а вот совсем коротенький. Штопор, открывалка для консервов, отвертка, шило делать дырки…
- Это же Генкин ножик, ему дядя Фелистеев подарил…
- Был Генкин, стал мой! Понимаешь, в первый раз переспорил Генку. Он его даже на улицу боялся вынести, чтобы не потерять. И хорошо, что не потерял… Хочешь подержать ножик? Тяжелый, как чорт, сразу все карманы оборвет.
- На что спорили? - грозно спросил Паня, уже догадавшийся, в чем дело.
- Не соображаешь!.. На малахит. Как только ты получил письмо от Дружина, я Генку при ребятах завел-подкрутил на все гаечки и…
- А ты ему сказал, какое письмо я от Дружина получил? Ты ему сказал?
- Ух, ты думаешь, что я совсем дурак… Конечно, ничего не сказал. Разве Генка пошел бы в спор, если бы знал про письмо!
Будто обожгло Паню.
- Ты что сделал! - набросился он на Вадика. - Ты же знал, что Дружин даст нам малахит, а Генка не знал. Ты Генку подловил, и за это ты жулик!
- Чего ты кричишь!.. - попятился от него Вадик. - В споре можно свободно друг друга обдуривать - у кого лучше выйдет. Разве Генка меня не обдуривал? Очень даже просто!
- Врешь, Генка спорит честно, все это знают… У тебя никакой совести нет!
- Сейчас заплачу от твоего благородства… - сказал Вадик и побежал к киоску пить газированную воду с сиропом; потом на бульваре он нагнал Паню и стал перед ним лебезить:
- Чего ты рассердился, не понимаю! Тебе завидно, что я выспорил такой ножичек, а ты нет? Хочешь, мы будем его по очереди носить: один день носи ты, а… два дня я? Хочешь, не хочешь - говори!