Я проснулся в холодном поту.
- Эх ты! - сказал Марлен, когда я рассказал ему сон. - По-твоему, ихтиозавры на четырех ногах? А ну нарисуй.
Я нарисовал.
- Это же бронтозавр, сухопутный ящер. А ихтиозавр - морской, вроде зубатого дельфина. Тоже мне художник! Правильного ящера увидеть во сне не можешь!
Больше неправильные ящеры мне не снились.
ГДЕ ЖЕ КАМНИ?
А дни шли.
Мы съели мясо, капусту. Хлеб зачерствел.
Мы перешли на консервы. За обедом капитан стал класть на стол, для желающих, сухари.
- Но где же камни?
Этот вопрос мучил нас.
- Кажется, я знаю, - сказал наконец Веня. - Камни выветриваются. За миллион лет камень теряет до половины своего веса.
Марлен посмотрел на него уничтожающе.
И тут меня осенило.
А что, если…
Нет, не может быть! Слишком просто! Скажешь - засмеют.
И я промолчал.
ШПИЛЬ
На носу шхуны стоял шпиль - здоровенная чугунная тумба.
Она соединялась с мотором.
Когда нужно было вытащить якорь, капитан набрасывал на тумбу якорную цепь. Запускали мотор. Тумба, поскрипывая, начинала крутиться.
Цепь наматывалась на нее, якорь неторопливо и важно показывался из воды.
- Отличная машина! - говорил капитан и шлепал ладонью по ржавой макушке шпиля. - Черта своротит!
Ночью Кая сушила на шпиле купальник.
Больше шпиль не интересовал никого.
ЯКОРЬ
Каждый раз, на ночь, мы проверяли, как лежит якорь. Хорошо ли он зарылся в песок?
Однажды Веня, который нырял к якорю, вернулся обескураженный.
- Ничего не пойму, - сказал он, стянув с лица маску и разводя руками. - Вчера все было в порядке, а сегодня якорь лежит поверх песка. Кто-то ВЫРЫЛ его.
- Это еще что такое? - возмутился Марлен. - Дом с привидениями? Кто будет рыться на дне около нашего якоря?
- Морские духи, - сказал Дима.
- И все-таки якорь вырыли, - настаивал Веня.
Дима сложил ладони лодочкой и пошевелил пальцами - это значило: ВОТ ДО ЧЕГО ДОВОДЯТ ДВАДЦАТИНОГИЕ!
КАК ВЕНЯ СОЧИНИЛ СТИХИ
Я сидел, привалясь к мачте, и смотрел, как опускается в море солнце. Оно было похоже на лимон. Желтое и приплющенное.
Рядом со мной сидел Веня.
Он шевелил губами.
- Знаешь что, - сказал он, - я, кажется, сочинил стихи. Хорошие стихи: тум-туру-рум-тум, тум-туру-рум-тум… Три строчки сочинил, а четвертую не могу придумать.
- А ну прочти свои стихи! - сказал Марлен.
И Веня прочел:
Шел веселый барабанщик,
Шел веселый барабанщик,
Шел веселый барабанщик…
- Громко плакал и рыдал, - сказал Марлен. - Можешь не стараться, эти стихи я уже где-то читал… Ну и команда! Один ходит в панаме, вторая спит, есть свой Айвазовский. Не хватало Пушкина. А между прочим, время - двадцать ноль-ноль. Кто будет за тебя температуру воды измерять? Раки?..
20.00
Двадцать ноль-ноль - это восемь часов вечера. По-корабельному.
Я давно уже понял: на корабле все не так, как на суше.
Пол называется палуба. Комната - каюта. Наш капитан вместо "компас" говорит "компас", вместо "маяки" - "маяки".
Но путаннее всего - время.
Дома у меня на столе стоял будильник. На нем были числа от 1 до 12. Половина пятого была половина пятого. Стрелки я мог крутить, как хотел. Время подчинялось мне.
На "Тригле" все оказалось не так.
В первый же день ко мне подсел капитан и объяснил, что время бывает:
судовое,
солнечное,
звездное,
среднее.
И каждое - разное. Половина пятого - это может быть:
и 4.30,
и 16.30,
и 16.25,
и 23.10,
и все, что угодно.
На корабле есть такие часы - хронометр. К ним нельзя прикасаться. Когда с хронометром нужно что-нибудь сделать, его выносят на берег и специальные люди колдуют над ним.
Время - это наука.
Я понял: время подчиняется ученым и морякам.
ТРИГЛА
Я часто думал: почему наша шхуна называется "Тригла"?
Три иглы?
Три угла?
В оркестре есть такой инструмент - триангль. Треугольник. Если по нему ударить палочкой, раздается звон: денн-н-нь…
Как-то утром мы решили половить рыбу. Я, Дима и капитан.
За борт на капроновых жилках были опущены крючки с наживкой.
Капитану повезло. Его жилку сразу потащило в сторону. Он дернул. Жилка задрожала. Неторопливо смотав ее, он вытащил на палубу рыбу.
Замечательную рыбу. Пеструю, как птица, большеголовую, золотисто-бурую, с голубыми плавниками.
- Морской петух, - сказал капитан, - тригла.
Так вот оно что! Наша неказистая шхуна называется именем этой красавицы!
Я долго разглядывал триглу, а когда вернулся к своей жилке, она была тоже туго натянута.
Я дернул - что-то сопротивлялось.
Все лица с любопытством повернулись ко мне.
Я торопливо начал выбирать удочку.
Наконец в воде показалось что-то желтое. Еще одна диковинная рыба!
Я потянул - из глубины всплыл Венин бриль, аккуратно насаженный на крючок.
Бессовестные!
Я дернул… и - о счастье! - бриль отцепился. Поблескивая полями, он снова погрузился в море.
Я оглядел шхуну.
Кая и Марлен смотрели в сторону.
Веня улыбался. Его черные волосы свободно развевались по ветру.
- Кого поймал? - спросил, подходя, Дима.
Лицо у него было каменное.
- Триглу, - как можно небрежнее сказал я. - Сорвалась.
- Ах вот что!.. - Губы у Димы задрожали от смеха. - Рыбу не мог вытащить, - сказал он и ущипнул себя за бороду. - Айвазовский!
АЙВАЗОВСКИЙ
Айвазовский был художник.
Он жил на берегу моря, в городе Феодосии.
В шторм он раскрывал настежь окна своего дома и писал картины.
Соленые брызги летели на неоконченное полотно.
Он писал много.
Он написал очень много картин. Несколько тысяч.
И на всех было море.
Море утреннее и вечернее, море спокойное и в бурю, море у берегов России, Италии, Африки.
У Айвазовского есть картина "Наполеон на острове Святой Елены". Этот остров находится в Атлантическом океане. На картине бушуют волны. Они пенятся у подножия отвесной скалы. На вершине скалы стоит маленькая фигурка Наполеона.
Айвазовского не интересовал французский император. Его интересовало только море.
КАК РЫБЫ СЪЕЛИ МОЮ КАРТИНУ
А мои картины не писались.
Картонки, заготовленные для них на берегу, сырели и покрывались плесенью.
Я уставал. Я работал в воде часами. На шхуне я только спал.
И вдруг мне в голову пришла блестящая мысль. А что, если написать картину под водой?
Там так здорово!
Я рассказал об этом товарищам.
- Для такого дела не жалко и акваланга, - сказал Марлен. - Пустим тебя на конце, чтобы не утонул. Будешь писать рядом со шхуной.
Конец - тонкая веревка. Ее прицепили мне за пояс. Чтобы кисти не всплыли, к ним привязали гайки.
Алюминиевый лист - вместо картона - принес из машины капитан.
На меня навьючили акваланг, и я полез в воду.
Пять метров глубины.
Светло, как в студии!
Отчаянно пузыря и болтая ногами, я стал устраиваться. Положил лист, краски. Сидеть на дне оказалось страшно трудно. Я все время всплывал и переворачивался вверх ногами.
Тогда я стал плавать вокруг листа. Подплыву, сделаю мазок - и поплыл дальше. Мазок за мазком.
И картина начала получаться.
Я писал подводный лес - бурые разлапистые водоросли и лиловую даль, черные камни и кроваво-красных рыбок-собачек.
Очень хорошо!
Но тут появились зрители.
Стайка черных монашек-ласточек остановилась около меня. Подплыл круглый, как блюдце, с черной отметиной на хвосте карась-ласкирь. Он уставился плоскими глазами на картину и начал задумчиво жевать губами.
Подошли серебристые кефальки. Самая храбрая из них подплыла к листу и клюнула его. Ее примеру последовали подруги.
Я не сразу понял, в чем дело. Рыбы выскакивали одна за другой вперед и - тюк! - ударялись губами о картину.
И вдруг я увидел: они едят краски! Замечательные краски, приготовленные на чистом растительном масле.
- Кыш! Кыш!
Я замахал руками и тотчас же очутился метрах в десяти от картины.
Разбойницы-рыбы почувствовали свободу. Они дружно бросились вперед… и когда я вернулся, на алюминиевом листе лишь кое-где пестрели остатки краски…
Я дернул за веревку: "Тащите наверх!"