ГОЛУБОЙ ОСКОЛОК
Все было сделано, все зарисовано. Я прощался с островом.
Я бродил по берегу.
Среди белой и розовой, обкатанной морем гальки чернели пятна золы от костров. По воскресеньям в солнечные дни здесь гуляют семьями.
Подошвы вязли в пластах прелой зелени. Пузырчатые коричневые листья морской капусты щелкали под каблуком.
Весь берег был усеян обломками раковин. Море выбрасывало их годами. Ломкие, побелевшие от солнца, они лежали грудами.
Один обломок раковины я поднял.
Он был не такой, как остальные. На вогнутой его поверхности сидела перламутровая шишечка.
Странное дело!
Бывает, что внутрь раковины попадает песчинка. У моллюска, живущего в известковом домике, нежное и мягкое тело. У него нет рук. Он не может избавиться от песчинки. Резкая боль заставляет его обволакивать песчинку корочкой перламутра. Один слой, второй. Получается блестящая молочная бусина - жемчуг.
Чтобы достать жемчуг, искусные пловцы ныряют на дно. Они отдирают от камней крупные иззубренные раковины, складывают их в мешочки у пояса.
Это очень тяжелый труд.
А тут прямо под ногами, рядом с золою костров…
Я присмотрелся к осколку. Еще недавно он был половинкой раковины, по краям - свежий излом, на выпуклой поверхности - мазутный след каблука. Кто-то наступил башмаком - крак! - и прошел мимо.
Нарост в одном месте имел дырочку. Сквозь нее виднелось что-то темное и блестящее.
Что, если разбить? Может, из него выкатится темно-голубая жемчужина? А может, всего-навсего серый камешек?
Я сунул осколок в карман и пошел дальше. Я знал, что никогда не разобью раковину. Она будет лежать у меня дома вместе со всякими редкостями. Будут приходить гости и, взяв в руки, рассматривать ее и спорить.
А там внутри будет ТАЙНА.
ЮЛИ-ЮЛИ!
Я уезжал рано утром. Стараясь не шуметь и не будить стариков, я собрал чемодан, вышел из дома.
Около проходной меня догнал Иван Андреевич. В руках у него был сверток, перевязанный шпагатом.
- Вот… - сказал старик, задыхаясь. - Вам… от нас…
- Зачем такое беспокойство, Иван Андреевич? - сказал я. - Большое спасибо за все. Я не хотел вас будить. Тут, наверное, пирог?
- Пирог.
- Вот видите, сколько хлопот. Большой привет супруге. Не поминайте лихом!
Я положил сверток в чемодан и пошел к причалам.
ВСЕ-ТАКИ СПЕКЛА ПИРОГ!
Я зашел на бот проститься с командой МБВ-10.
Мы пожали друг другу руки.
- Приезжай! - сказал мне Телеев.
- Осенью иду в школу! - сказал Шапулин.
- Книжку пришлите! - попросил Дед.
Катер почему-то в этот день не подошел к причалу, а стал на рейде. Меня повез к нему Жаботинский.
Он положил в лодку мой чемодан, взял одно весло, оттолкнулся от берега.
- А второе весло? - спросил я.
Веня не ответил. Он вставил весло в веревочную петлю на корме, встал во весь рост и начал раскачивать весло из стороны в сторону. Он раскачивал его и крутил вокруг оси. Весло врезалось в воду, как винт.
Лодка дрожала и шла вперед.
- Это называется юлить! - весело сказал Веня. - Юли-юли!
Так вот как надо было подходить к водолазу!
- Я писать буду, Веня, - сказал я. - Остров Попова, до востребования, Жаботинскому?
- Зачем Жаботинскому? Моя фамилия Томский. Жаботинский - прозвище.
Я вспомнил, как Веня носит на бамбуковой трубке стокилограммовые бочки. Конечно, он - Жаботинский.
Лодка подошла к катеру. Веня протянул мне чемодан.
- До свидания! - сказал я.
Веня поднял руку.
Лодку относило течением. Веня встал на корме, завертел веслом, и нос лодки тотчас же повернул к берегу.
Сегодня вечером я улечу домой.
НА АЭРОДРОМЕ
На аэродроме во Владивостоке я целый час ждал самолета.
Проголодался, открыл чемодан и вытащил сверток.
Попробуем пирог.
Я положил сверток на стол и развязал шпагат. Внутри была газета, в газете почему-то ДВА СВЕРТКА.
Я раскрыл первый. Пирог. Обещанный пирог!
Во втором свертке лежали галоши. Мои галоши. Вымытые и блестящие.
ЗАЧЕМ ОНИ МНЕ ТЕПЕРЬ?
Я положил галоши рядом с пирогом и стал думать.
Выбросить? Невозможно. Теперь это не галоши, а знак доброго внимания и заботы.
Повезу-ка я их домой. Дома у меня на подоконнике много редких вещей. Там лежат черноморские раковины рапаны, засушенная рыба-игла, бронированный кузовок, который привез мне из Индийского океана знакомый матрос.
Там я положу одну галошу. Она ведь тоже редкость. Она плавала со мной к островам Рейнике и Два Брата.
Ее месяц поливало морской водой, и липкая желтая глина пыталась сорвать ее с ноги.
Вторую я поставлю под диван.
Пускай стоят. Они еще пригодятся. Ведь мои путешествия не кончились.
Я уселся поудобнее и стал жевать старухин пирог.
Он был вкусный и на этот раз непригорелый.
Радио объявило посадку.
В ЛЕНИНГРАДЕ
Когда я прилетел в Ленинград, дверь мне открыла сестра.
- Ты? - воскликнула она. - А мы думали, тебя уже нет в живых!
- Это еще почему?
- Из-за твоих дурацких телеграмм.
В переднюю вышла мать и упала ко мне на грудь.
- Ну-ну, мама… - сказал я. - При чем здесь мои телеграммы?
Мать с сестрой положили их на стол:
ДОЛЕТЕЛ БЛАГОПОЛУЧНО САМОЛЕТЕ ЗАСТРЯЛА НОГА
КОЛЯ
ЗДОРОВЬЕ ХОРОШЕЕ УДАРИЛСЯ ГОЛОВОЙ О СВАЮ
КОЛЯ
- И на этом телеграммы кончились. Что мы должны были думать? Признайся: ты сильно разбил голову?
- Да что ты? Пустяки, чуть-чуть стукнулся. Небольшая шишка.
- А нога в самолете?
- Еще легче. Совсем ерунда.
- Тогда зачем ты нам об этом писал?
- Ты сама просила писать подробно и писать всю правду.
Я достал папку с рисунками и стал показывать их. Тут я сразу вспомнил рыбака и рыбку. Вот эти рисунки совсем другое дело!
Ну и что же, что у меня плохо получаются люди? Я буду рисовать морских животных, буду опускаться на дно, наблюдать, как прыгают плоские, как блюдечки, раковины-гребешки, следить за пучеглазыми бычками, красными глубоководными крабами с колючками. Буду ходить на ночной лов кальмаров и на сбор морской травы анфельции.
Я могу разглядеть спрятавшуюся в песок камбалу. Мне ничего не стоит нарисовать плывущего, как голубое облако, осьминога.
Пускай у меня не будет больших, написанных маслом картин. Пускай будут маленькие рисунки в книгах водолазах. Я сделаю много книг о жизни рыб.
Хорошо, что я слетал на Дальний Восток.
- Что ты бормочешь себе под нос? - спросила сестра.
- Это я так, сам с собой. Вспоминаю отлет.
Радио объявило посадку. Мы вошли в самолет взлетели. Когда самолет поднялся, я увидел в море остров. Это был остров Попова. Самолет качнуло, и остров наклонился: он прощался со мной, остров, около которого водятся осьминоги и где водолазы собирают на дне трепангов.
Дом под водой
МЕНЯ ВЫЗЫВАЕТ МАРЛЕН
Звонок среди ночи. Я вскочил с кровати.
- Не туда! - закричала из соседней комнаты мать. - К телефону!
Я закрыл дверь, которую отворил было, и побежал к телефону.
- Завернись в одеяло, - крикнула сестра, - от окна дует!
- Да!.. Да!.. - кричал я в телефонную трубку. - Слушаю вас… Кто? Какой парлен?.. Ах, Марлен!.. Какая бухта?..
Я опустился на стул и начал соображать.
"Марлена я не видел два года… Наверно, зовет меня опять на Черное море"…
- Скажи по буквам! - закричал я. - Тебя плохо слышно. Ты откуда? Из Севастополя… Так. Григорий… Ольга… Ласкирь… Улыбка… При чем тут улыбка? A-а, Голубая!
"Голубая бухта!"
Я вспомнил: теплый воздух дрожит над вершинами гор… Прямо в воду опускается отвесная скала. Ее поверхность вся изрыта круглыми, как оспины, отметками…
- Хорошо, я подумаю.
В трубке что-то щелкнуло, и стало отлично слышно. Голос Марлена раздавался совсем рядом.
- Нечего думать! - сказал Марлен. - Мы начинаем работы в Голубой бухте. Очень интересно. Приедешь в Симферополь, там тебя встретят и на мотоцикле привезут к нам. Встречать будет человек в белом шлеме. Жду!
И он повесил трубку.
"Вот так раз!"
Я остался сидеть около телефона, завернутый в одеяло.
"Может, и верно поехать?"
Через три дня я уже слезал с поезда на перрон симферопольского вокзала.
Призывы Марлена всегда действовали на меня, как взгляд очковой змеи на мышь.
НЕУСТОЙЧИВЫЕ МОТОЦИКЛЫ
Я вышел на привокзальную площадь и первым делом стал высматривать человека в белом мотоциклетном шлеме.
Вся привокзальная площадь была полна людей в белых шлемах. Они бродили около своих мотоциклов, заводили их - трах-тах-тах! - и, размахивая руками, обсуждали какие-то свои мотоциклетные дела.
- Что тут происходит? - спросил я одного.
- Мотопробег Симферополь - Феодосия в честь праздника виноградаря! - ответил мотоциклист.