ПРОЕЗЖАЕТ ЦАРЬ
В местечко пришла весть, что проезжает государь император. Сначала не верили, потом поверили. В витринах появились портреты царя, ветер колыхал трехцветные флаги. Готовилась манифестация. Правда, царь проезжал не мимо местечка, а верст за сто от него. Но дух царя витал близко, и надо было дышать и радоваться.
Выставляя на витрину портрет государя, Сема внимательно посмотрел на его лицо. Тщедушная рыжая бородка, вздернутый нос и бесцветные вялые глаза Николая не вызывали в Семе никаких чувств, кроме удивления. Сема дышал, но не радовался.
Гозман строго осматривал служащих;
- Сегодня все должны блестеть. Чтоб у всех были веселые глаза. Слышите! Закрываем в два часа и идем в синагогу… А ты, - набросился он на Сему, - мудрец, что уставился в портрет, ты не видел своего государя? Где твои веселые глаза?
- Он их выплакал, господин Гозман, - тихо сказал приказчик Яков.
- Что ты сказал? - возмутился Гозман.
- Я сказал, что нужно иметь сердце и не мучить сироту, когда надо и когда не надо.
- Ой, я не выдержу, - притворно засмеялся Гозман и опустился на стул. - Яков, я тебе прямо скажу, если б твои сыновья не служили в армии, я бы тебя выгнал.
- Не волнуйтесь, господин Гозман, - спокойно сказал Яков, - они еще вернутся, и они еще, может быть…
- Что ты сказал? А ну, договори…
Яков отвернулся и махнул рукой:
- Время договорит, хозяин.
* * *
С испорченным настроением вошел в синагогу господин Гозман. Его люди - хорошие люди: умеют молчать, умеют отвечать, но что-то отвечать они стали не так, как нужно. Может быть, надо этого мальчишку убрать? Яблоко от яблони недалеко падает…
Вежливо здороваясь, прикладывая два пальца к котелку, он прошел в первый ряд и уселся в свое привычное кресло, рядом с Магазаником. Они сидели рядом уже двадцать пять лет.
- Читали последние газеты? - спросил Гозман у Магазаника.
- Вы же знаете, что я не читаю газет. То, что мне нужно знать, бог подсказывает.
- Если б я только слушал его подсказки, я бы уж давно вылетел в трубу.
- Но я не лечу?
- Вы - другое дело. У вас маленький оборот.
- Как - маленький? А что, у вас больше?
- Вы же считаете за деньги векселя, а я их не считаю, - сухо ответил Гозман и встал.
Молебен в честь проезда государя императора начался. После раввина должен был говорить Гозман. Он вытер платком руки и лоб, оправил жилет и, чуть-чуть сдвинув назад котелок, прошел к амвону. Вокруг стихли. Женщины склонились с балкона, через перила, чтобы лучше слышать. Сема протиснулся вперед. Он увидел дедушку, стоящего в проходе. На нем был желтый чесучовый пиджак, заштопанные манжеты торчали из рукавов. Дедушка что-то шептал и пристально смотрел на Гозмана. Последнее время старик часто заходил в синагогу - его не боялись: он был тих и молчалив.
Подняв кверху руку, Гозман торжественно заговорил:
- Мы шлем пожелание здоровья нашему благочестивейшему монарху государю императору Николаю Александровичу, благословенному другу евреев. Волнуются наши сердца радостью большой, когда слышим о победах, что дарует провидение отчизне нашей. Мы воспитываем в наших сыновьях великую любовь к святой родине… Наши сыновья…
Неожиданно он умолк. Сидящие позади приподнялись со своих мест. Сема протиснулся сквозь толпу:
- Что такое?..
Около Гозмана стоял дедушка. Его серые глаза бессмысленно блуждали. Схватив Гозмана за рукав, дедушка, всхлипывая, заговорил:
- Сыновья?.. Где сыновья, я вас спрашиваю? Сыновья там - посмотрите! Разве вы не видите, где сыновья? И - боже мой! - их бьют, палками бьют и считают: раз, два, три!
Гозман оттолкнул дедушку и закричал:
- Что такое? Уберите этого сумасшедшего!
Дедушку схватили служки и повели. Сема стоял около Гозмана растерянный и испуганный.
Гозман зло взглянул на него:
- О чем ты думал? Он же мне испортил всю музыку!
Сема ничего не ответил и побежал за дедом. Все смотрели ему вслед, женщины плакали. Гозман опять поднялся к амвону и заговорил, но его слушали плохо.
* * *
Царь проехал мимо местечка. Но все осталось на своем месте. По-прежнему Гозман был Гозманом, а приказчик Яков - приказчиком Яковом. Сему рассчитали.
Так и не стал он ни мануфактуристом, ни обувщиком. У Пейси прибавилось работы, у Семы освободились руки. Куда теперь деть их? Больше всех расстроился Фрайман: он думал сунуть мальчика еще в один магазин, все было приготовлено, и вдруг такой провал. Ведь если прогнал Гозман - кто возьмет?
В метрической выписке Семы записано еще одно имя: Асир. Асир - значит счастливый. "Где же мое счастье, - спрашивал себя Сема, - за каким углом оно ждет меня?"
ЧТО ТАКОЕ ХОРОШО
Сема вошел в комнаты, вымыл руки, поправил сползшую набок подушку на кровати дедушки и, сняв ботинки, принялся рассматривать свои босые длинные ноги.
Вскоре это занятие наскучило ему, и он подошел к зеркалу. Когда-то, в хорошие дни, он любил подолгу стоять возле зеркала, корча смешные и страшные гримасы, причудливо хмуря брови, выставляя вперед нижнюю челюсть. Любил он зачесывать наверх волосы - в эти минуты Сема казался себе взрослее, старше. Он очень хотел быть большим. Сема знал свое лицо наизусть и сейчас, с тоскливым любопытством взглянув на себя, он удивился; резкие морщинки легли у рта, нос вытянулся, щеки, покрытые коричневыми веснушкам, ввалились, и только большие глаза его, серые и угрюмые, блестели по-прежнему. "На черта стал похож, - зло подумал Сема, - цапля какая-то!"
Бабушка с волнением следила за ним. И в дедушке и в Семе она не любила одного - молчания. Молчание не сулит ничего хорошего. Наконец, не вытерпев, она спросила:
- Что ты ходишь из угла в угол? Почему ты молчишь? Случилось что-нибудь?
- Ничего не случилось. Не нравлюсь я Гозману. Рассчитал. Запах от меня плохой!
- Ты слишком много стал понимать, - сухо сказала бабушка. - В твои годы нужно уважать старших.
Сема ничего не ответил, и молчание его еще больше разозлило бабушку.
- Мальчик не держится на одном месте. На что это похоже? Куда это годится? Знал бы дедушка про твои фокусы… А что будет теперь? Ты, наверно, думаешь, что для тебя новые магазины построят. Ты, наверно, думаешь…
- Оставьте, - оборвал ее Сема, - я ничего не думаю.
За окном промелькнула широкая фигура Трофима. Увидев его, бабушка всплеснула руками и заворчала:
- Вот он идет. Что он крутится, этот русский? Только его не хватало, и сколько раз я уже говорила: он тебе не пара.
Трофим помешал бабушке. Она холодно взглянула на него и нехотя ответила на поклон. Подмигнув Семе, Трофим быстро засунул в карман желтую панамку, поставил на стол туго набитый узел и, обратившись к бабушке, сказал:
- Давайте присядем!
Сема повторил его слова по-еврейски.
- Какие у меня с ним дела? - недоуменно повела плечами бабушка. - Какие дела? - и села.
Трофим быстро развернул узел. Не глядя ни на кого, он вынул две пары теплого белья, синюю фланелевую рубашку, три пачки табаку и высокие блестящие калоши. Каждую из вещей он внимательно рассматривал и клал возле бабушки. Выложив все, он постоял с минуту в раздумье, потом, хлопнув себя по лбу, засмеялся:
- Самое главное забыл. - Он полез в карман и вынул свернутые в клубок шерстяные носки. - Мать сама вывязала, а я и забыл. Вот была бы обида!
Сема с удивлением смотрел на груду вещей.
- Галантерейный магазин… - задумчиво сказал он. - Можно открывать оптовую торговлю.
- Что он хочет? - растерянно спросила бабушка.
Сема не успел ответить. Трофим наклонился к ней и, указывая пальцем на вещи, тихо сказал:
- Сыну, туда. Понимаете?.. Туда, - повторил он и взмахнул рукой.
Но бабушка ничего не поняла. Взглянув на Сему, она спросила опять:
- Что он хочет?
- Ничего он не хочет. Сами не догадываетесь? Ведь это папе сделали посылку. Папе! - И, обратившись к Трофиму, Сема деловито спросил: - Это от себя?
- Куда мне, - засмеялся Трофим. - Это от нас!
Бабушка хотела что-то сказать, протянула руки к Трофиму, потом схватила коски и, прижавшись щекой к колючей шерсти, громко заплакала.
- Ну, это уж вовсе ни к чему… - проворчал Трофим. - И чего плакать? Вот народ!
- Это она от радости.
- Привычка у нас - от горя плачут, от радости плачут!.. Ну, как там твой хозяин?
- Рассчитали меня - вот что.
- Рассчитали? А ты зачем нос повесил? Подними сейчас же!.. Моисей вот привет шлет.
- А где он? - встрепенулся Сема.
- Где положено, - уклончиво ответил Трофим. - Жив, здоров, сам ходит, вам кланяется!
- Не взяли его?
- Какое там! Брали. Но что с ним сделаешь - в Трегубы возили, все в один голос говорят: Айзман, и только, даже бородавка на губе вроде отцовской.
- Здорово! - с восхищением воскликнул Сема. - Какой у нас Моисей, а?
- Тобой недоволен.
- Мной?
- Если, говорит, в нем есть кусочек от его папы, надо ему ремесло в руки. На фабрику Сему - так и пишет. Не выйдет из него купец, не та порода.
Услышав имя Моисея, бабушка подняла глаза:
- Что с Моисеем?
- Ничего! - радостно ответил Сема. - Все хорошо. А меня на фабрику.
- Что ты болтаешь? - встревожилась бабушка. - На какую фабрику…
- Ремесло в руки!
- Хорошее дело! Оттуда через полгода калеки выходят. Еще тебя там не хватало!
- Трофим говорит - меня там делу научат. А, бабушка?