МАМА ИСПУГАЛАСЬ
Вот я рисовал, рисовал и есть захотел. Вечером это было. Папа наш спал, а мама учила уроки.
Я и говорю:
- Мам, ты меня извини, что я тебя отрываю, но только я кушать хочу.
А мама отвечает:
- Сию минуточку, потерпи, пожалуйста, Мишук, не отвлекай меня. Можешь потерпеть?
- Могу, - говорю, - но только немного. Уж очень у меня аппетит разыгрался. Слышишь, как в животе урчит?
Мама не ответила; я ещё два танка нарисовал и потом домик. Домик вышел кривой, и тогда я нарисовал, что он горит. А танки переделал в дирижабли. Тут мама кончила готовить уроки, сложила свои книжки и пошла накрывать на стол. Открыла буфет да как закричит:
- Мишка, мышка, Мишка, мышка!..
А сама вся бледная сделалась, дрожит, и на глазах слёзы выступили.
Папа с дивана вскочил, командует:
- По машинам!
Это ему показалось, что на пожар надо ехать.
А маленькая мышка по полу бегает, никак свою нору от этого крика найти не может. Потом папа разобрал, в чём дело, как начал хохотать.
- Ай да Наталья, - говорит, - ай да храбрец! Представляю, как ты будешь тушить зажигательные бомбы в случае войны или разбирать фугасные замедленного действия... Эх ты, Наташа моя, Наталка, Наталочка...
Мышка за это время куда-то удрала.
Ну, а мама нахмурилась и молчит, чай наливает.
- Ничего, - папа говорит, - ты не огорчайся, Наташа. Я завтра мышеловку куплю. Все вы, девочки, трусихи, верно, Миша?
Я ответил, что не знаю.
- А я знаю, - сказал папа. - Ведь мы с тобой не боимся мышей, верно?
- Верно, - говорю.
- И крыс не боимся, и пауков. Так?
- Так, - говорю.
Вдруг мама отодвинула от себя чашку с чаем и встала.
- Я тоже могу не бояться, - сказала мама, - и зря вы меня обижаете. Когда понадобится, я ничего не испугаюсь, вот увидишь, Мишка. И неправда это, что девочки трусихи: девочки ничуть не хуже вас - мальчиков. Не хочу больше с вами чай пить.
Тут папа стал перед мамой извиняться и очень долго извинялся, и я тоже извинялся, и всё-таки мама весь вечер с нами не хотела разговаривать. И когда я лёг спать, сказала мне: "Спокойной ночи, Михаил". А не "Мишка", как говорила всегда.
Я ЗАБОЛЕЛ!
Ну и штука - я заболел скарлатиной.
Вылезаю я из ванной, а мама говорит:
- Ну-ка, ну-ка, что это у тебя такое?
А у меня на груди, и на ногах, и на животе сыпь. Мама говорит:
- Садись обратно в ванну, я быстро в книжке посмотрю. Убежала и возвращается с книгой. Прочитала, потом говорит:
- Сыпь малинового цвета. Так. Щёки красные - так. Нос белый - совершенно верно...
И как заплачет! Завернула меня в простыню, потом в одеяло, потом ещё в одеяло, положила на кровать, суёт мне градусник. А слёзы по щекам так и льются.
И спрашивает меня:
- Горло болит? Глотать больно? Говори скорее, я с ума схожу.
Я принялся глотать - болит.
Она мне ложку в рот:
- Говори: а-а-а.
- А-а-а!
- Так и есть. Давно горло болит?
- Утром болело, а потом прошло, а потом опять заболело.
- Почему же ты мне раньше не сказал? Что за мальчишка такой, я тебя больного в ванне мыла...
Сразу доктор пришёл и сказал, что меня заберут в больницу. Мне это не понравилось, но он объяснил, что там много ребят и скучно мне не будет.
Утром, я как раз какао пил, входят два человека в белых халатах, и один, молодой, спрашивает:
- У кого тут воспаление лени?
Я отвечаю.
- Воспаления лени у меня нету, я учусь хорошо, а скарлатина у меня есть. Вы на машине приехали? Сейчас какао допью, и, если хотите, поедем. За девочкой Лошадкиной вы тоже приезжали? Вот, наверное, ревела?
А мама у них спрашивает:
- Скажите, это не опасно, что он так много говорит? Как сорока, а температура всего тридцать семь и шесть.
Постарше отвечает:
- Все они как сороки.
Меня положили на носилки, закутали в одеяла и понесли. Потом в машину носилки засунули и который помоложе сел рядом. Как раз в эту минуту папа к дому подбежал.
- Не робей, - кричит, - Мишка, и в больнице люди живут!
Дверца захлопнулась, и мы поехали.
А на нашем перекрёстке я поднялся и крепко прижал лицо к стеклу, чтобы Иван Фёдорович увидел, кто проезжает мимо него в шикарной "скорой помощи" с красными крестами и ревущим гудком.
Вот уж не думал, что мне удастся прокатиться в "скорой помощи".
НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ
Положили меня в больницу и говорят:
- Очень у Мишки лёгкий случай скарлатины. Вот бы всем такую скарлатину. Это очень милая скарлатина.
Надоело мне всё это слушать. Один доктор придёт посмотрит, другой придёт посмотрит - даже в глазах мелькает. А мама моя под окошками стоит и смотрит. Мама уйдёт, папа придёт.
И очень шумно вокруг. Как в школьной раздевалке. Кроватей много, и везде ребята, и все выздоравливают. Один кричит: "Пить давайте!", другой кричит, что горшок ему надо, третий домой хочет, четвёртому книжку принести, пятый ногой в пододеяльнике запутался - ужас...
Вот день я пролежал, другой пролежал, вдруг смотрю - несут к нам в палату взрослого дядю. И кладут его на большую взрослую кровать. А он весь красный - и спит. "Что, - думаю, - такое?" Это же больница для детей. И скарлатина - детская болезнь. Откуда тут взрослый?
На другой день нянечка нам объяснила. Ну и штука - это лётчик, можете себе представить. Настоящий лётчик. У него дочка заболела скарлатиной, и за нею он заболел. А теперь лежит и бредит, говорит какие-то непонятные слова, и всё время рядом с ним специальная нянечка сидит.
Очень долго он спал.
Всё утро, и день, и вечер, и всю ночь спал, и ещё день, и я сам слышал, как главный наш доктор про него сказал:
- Плохо. Чрезвычайно плохо. Хуже не бывает.
Весь следующий день под моим окном стояла какая-то женщина, заглядывала к нам и плакала. И спрашивала меня, прижав руки к стеклу:
- Как там Алексей Павлович?
- Плохо, - говорил я, очень плохо. Хуже не бывает.
А вышло всё наоборот. Алексей Павлович в это время уже поправлялся. И вечером громко спросил:
- Как это понять? Почему так много детей? Что я тут делаю?
Специальная нянечка сразу проснулась и захлопотала вокруг лётчика, принесла ему чаю в чашке, на которой был нарисован цыплёнок, и позвала к нему главного доктора. И главный доктор объяснил.
- Видите ли, - сказал он, - у вас - скарлатина. Взрослые редко болеют этой болезнью, и потому вас положили к детям. Но кровать у вас взрослая, а что чашка с цыплёнком, то вы уж нас извините, у нас есть ещё с коровками, с собачками, с кошечками. А других чашек у нас нет.
- Тогда уж дайте мне чашку с собачкой, - сказал Алексей Павлович. - А тарелку с коровкой. Насчёт того, что тут много детей я не возражаю. Если же они всё время будут трещать как сороки, то я со своей кроватью уеду в коридор, вы позволите?
Мы все сразу замолчали.
И с этой минуты в палате стало потише, потому что никто из нас не хотел, чтобы военный лётчик Алексей Павлович уехал от нас в коридор.
- Так-то, ребята, - сказал лётчик, когда главный доктор ушёл, - видите, какая история. Ничем я в жизни не болел, и вдруг - хлоп! - скарлатина. Даже неудобно будет товарищам рассказать.
- А товарищи у вас тоже лётчики? - спросил я.
- Есть и лётчики, - сказал он, - всякие есть у меня товарищи...
Тут мы все загалдели и стали просить Алексея Павловича, чтобы он нам рассказал про самолёты, про воздушную войну и про лётчиков. Но он отказался, потому что был ещё слабый и хотел спать. И тут мы все сразу затихли, потому что он мог ведь уехать в коридор.
- Начну поправляться, тогда всё расскажу, - сказал Алексей Павлович, - и про истребителей, и про штурмовиков, и про бомбардировщиков. А сейчас команда вам всем: спать!