Всего за 329 руб. Купить полную версию
- Если я буду писать при свече, глупыш, - сказал он, - то книга у меня получится невыносимо сентиментальной. Сгоняю-ка я к Фи. Ладно?
- Нет, - сказал я.
- Почему?
- Я боюсь оставаться один.
- Я вернусь через полчаса. Обещаю вернуться через полчаса.
- Принеси для меня чего-нибудь вкусненького, чего-нибудь сладенького, ладно?
- Хорошо, постараюсь.
- После селедки у меня во рту противный вкус.
- Зачем ты это сказал, - ответил папа и рыгнул, - теперь я тоже это почувствовал.
Пальто ему надевать не потребовалось - он уже был в нем, когда работал.
Я слушал, как он ворчит, спускаясь по лестнице, потом вытащил из-под подушки книгу и фонарик с динамкой. Чтобы читать в темноте, приходится непрерывно им жужжать, - очень утомительно. На толстой обложке было написано: "Кр. ван Абкауде. Солнечное детство Фритса ван Дюрена".
Книга не девчоночья, хотя ее героя удальцом не назовешь; я знаю эту книжку наизусть. В середине у Фритса умирает его собачка Гектор - попадает под экипаж. Гектора лягает лошадь, а потом переезжают колеса. Это происходит ко всему прочему в воскресенье. В экипаже едут богатые мерзавцы, паршивая собачонка их совершенно не волнует. Гектора относят к ветеринару, Фритс идет следом.
Я открыл книгу и в темноте в два счета нашел страницы, где рассказывается об этом горе. Я жал и жал на жужжалку, она жужжала - и лампочка горела.
Там описывается, как Гектор лежит в кабинете ветеринара: ""Спасибо, хозяин", - говорил его взгляд. Ему уже не было больно, он вытянулся на коврике и закрыл глаза навсегда. Гектор умер".
По щекам у меня текли слезы. Это было сладкое ощущение. Скоро придет папа. Когда он сунет монетку в счетчик и лампочки снова загорятся, он увидит у меня на лице следы слез. Нет, я не стану ему рассказывать о Гекторе. Такая жалостливая история о собачке - это не для него. Я просто буду смотреть на него. Я точно знаю, что он при этом подумает.
Лишье Оверватер поднимает руку
В четверг учитель дал нам задание писать буквы с длинными петлями. Мое простое перо то и дело цепляло бумагу. Высунув изо рта кончик языка, я внимательно следил, чтобы половинки пера не разъезжались, а то будут кляксы.
Я писал уж слишком старательно и даже уронил ручку на пол. Наклонившись, чтобы поднять ее, я заметил, что у Лишье Оверватер сполз один из клетчатых гольфов. На ее белой-белой икре я разглядел уйму светлых волосков. Длинным указательным пальцем Лишье Оверватер почесала под коленкой. Я тихонько ущипнул ее за икру и задел при этом ее руку.
От ее пронзительного крика я весь похолодел.
Я тут же сделал вид, будто ни о чем не думаю, кроме буквы с длинной петлей. Но краешком глаза следил за Лишье Оверватер. Та подняла руку и сказала громко и твердо:
- Учитель, меня бесстыдно ущипнули.
- Какой же негодяй это сделал? - спросил учитель.
Еще немного - и я уже сам поднял бы руку.
Лишье Оверватер указала на меня.
- Они здесь все нахалы, - сказала она, - но этот хуже всех. Вот я расскажу папе.
Учитель медленно подошел к парте, за которой я сидел.
- Я ущипнул ее совсем чуть-чуть, учитель, - сказал я. - Честное слово, вам не стоит беспокоиться.
- Это уж я решу сам, сопляк, - сказал учитель и ударил меня по щеке.
- Папа никому не разрешает меня бить, - сказал я.
- Твой папа говорит, что у тебя такая богатая фантазия, - сказал учитель. - Твой папа говорит, что ты такой тонко чувствующий мальчик. Я не понимаю, почему тонко чувствующий мальчик с богатой фантазией вдруг ущипнул девочку за мягкое место?
- У меня упала ручка. И тогда я увидел ее ногу. Я ущипнул ее, не подумав. И совсем даже не за мягкое место.
Лишье Оверватер смущенно смотрела на пуговицы своей блузки. Ей явно было стыдно, что о ее попе разговаривают на уроке. Я был от нее без ума.
- Знаешь, что случилось с тем мальчиком из шестого класса? - спросил учитель.
Я понятия не имел, о чем речь, и ответил:
- Нет, учитель, не знаю.
- Он во время урока вытащил из штанов свою волшебную флейту.
- Что вы говорите, учитель? - сказала Лишье Оверватер, украдкой глянув на меня, и ее глаза в тот момент были больше и голубее, чем когда-либо.
- Его на три дня выгнали из школы, - невозмутимо продолжал учитель. - Завуч целых полчаса разговаривал с его родителями. А девочка из его класса от ужаса целую неделю не могла говорить.
Учитель продолжал стоять вплотную ко мне, у меня от этого зачесалась голова. Я попытался написать букву "g" с красивой петлей, но ничего не получалось. Оттого что мальчишки изо всех сил старались удержаться от смеха, вокруг меня словно повисла тишина. Я подумал: больше никогда в жизни не буду связываться с девчонками.
- А твой отец вообще-то служил в армии?
- Да нет, - ответил я почти с улыбкой, - конечно, нет.
Учитель съездил мне по другой щеке.
- Получай, - рявкнул он, - это тебе за "конечно, нет".
Я хотел возразить, но тут прозвенел звонок.
Пройдя через подворотню, я направился домой кратчайшим путем. Оставив мост Хохе Слёйс слева, я пересек замерзший Амстел по льду. Обе щеки горели - приятное ощущение равновесия. Затвердевший снег скрипел у меня под ногами.
Я чувствовал себя прекрасно.
Наконец-то учитель хорошенько мне врезал. Я уже давно расстраивался из-за того, что учитель, раздавая оплеухи направо и налево, меня всякий раз пропускал. И теперь наконец-то я тоже заработал. И этим я был обязан Лишье Оверватер.
У меня в голове все перемешалось. Поэтому я сосчитал до десяти - это проще простого, но когда я попытался сосчитать обратно от десяти до одного, то быстро сбился. Шесть, четыре, пять, как это там… ну да ничего, такое может случиться с любым.
Я дошел до середины Амстела.
Вообще-то ветер был не такой уж сильный. Но на широкой белой равнине казалось, будто он хочет сдуть меня с ног.
Я увидел, как Лишье Оверватер и Элшье Схун идут рядом вдоль набережной. Они направлялись к мосту Махере Брюх.
Я тайком двинулся по льду параллельно им.
Они болтали друг с дружкой без умолку и шли под руку, так что ветру свалить их было намного труднее, чем меня. Да и вообще упасть вдвоем - это здорово. Падать в одиночку, как я это все время делал, - совсем не здорово, колени у меня уже так запачкались, что даже не было видно крови. Я бежал вприпрыжку по скользкому льду и старался не отставать от девочек, при этом я раза четыре шлепался - то растягивался носом вниз, то тяпался на попу, - но мне не привыкать.
После Амстелслёйса я потерял их из виду. Я помчался по скользкому льду во весь опор. Я знал: чем быстрее бежишь, тем меньше скользишь. Недалеко от Махере Брюх я остановился. Я был один-одинешенек среди ледяной пустыни.
Девочки невозмутимо шагали по мосту. Они должны были меня видеть. Я махал им обеими руками. И вот мне показалось, что они на меня смотрят. Я по-дурацки продолжал махать. Они еще больше сблизили головы и продолжали себе секретничать.
О чем они болтали?
Лишье Оверватер изо всех сил мотала головой, это я видел. Может быть, Элшье Схун сказала: "По-моему, Томми ужасно смешной". Очень может быть. Да, очень может быть.
Они пошли по Керкстрат и скрылись из виду.
Лишье Оверватер живет на Утрехтской улице, Элшье Схун - на одном из каналов в центре. У каждой наверняка есть отдельная комната. Уютная комната, где всегда тепло; там, наверное, стоит старенький детский стульчик, а на нем сидит любимый мишка - с пролысинами у носа и на ушах, оттого что его часто гладят. В точности я этого никогда не узнаю, девчоночьи комнаты - это что-то такое далекое, хотя во многих домах они совсем близко.