Всего за 329 руб. Купить полную версию
Я пошел дальше, он пошел дальше. Я пошел домой, он - в сторону Амстердам-Зёйд. Я обернулся и посмотрел ему вслед. Пит Зван шел по улице такой одинокий. Он тоже обернулся и увидел, что я иду по улице такой одинокий.
Зловещие собачки
Воскресный вечер. Печка как раз прогорела, когда к нам наверх с веселым шумом пришли Рейнир Борланд и Адриан Мостерд. Они случайно встретились в сумерках на Лейденской площади. Я люблю, когда они приходят, потому что папа от них веселеет.
- В кармане ни цента, - сказал Борланд. - Я и говорю Аду: у меня дома молоко скисло и хлеб заплесневел, пойдем-ка к Йоханнесу, пусть он накормит нас обедом!
- Глубокоуважаемые господа, - сказал папа, - печка прогорела, уголь закончился, а в буфете мышь повесилась.
Старый добрый Мостерд с гордостью показал папе какой-то грязный пакетик.
Борланд прошелся по комнате, папа ударил его по руке при попытке раскрыть толстую тетрадь на столе. Борланд - художник. Его картины никто не покупает. "Мое время еще не настало", - говорит он.
Папа освободил пепельницу, пересыпав из нее окурки в Другую, еще не совсем полную.
Борланд сел рядом с холодной печкой, протянул к ней Руки и от блаженства закрыл глаза. Казалось, он наслаждается теплом.
Я заметил, что на ногах у него сандалии, и спросил:
- А у тебя не замерзают пальцы на ногах?
- Если это произойдет, - сказал он, не открывая глаз, - я их отрублю и заспиртую.
Я покатился со смеху.
Мостерд показал папе пару копченых селедок. Они лежали на прожиренной газете. Папа осмотрел их с недоверием. Мостерд понюхал и сказал:
- Все в порядке, я купил их три дня назад у разносчика, они свежи, как девичьи щечки.
- Смотрите, - показал я пальцем на Борланда, - смотрите, он думает, что печка греет, вот чудак.
- Горящая печка - друг любого человека, - сказал Борланд, - а ваша холодная печка - это же яркая личность, вот это меня и согревает!
Мостерд все еще не отдышался после подъема по лестнице.
- С вашего позволения, господа, я не буду снимать пальто, - сказал он. - Я должен защищать свое старое тело от мороза и влажности. Расскажите мне о скорби, и страдании, и горе, это меня утешит.
Я обожаю Мостерда. Он не говорит, а поет. Артист на заслуженном отдыхе. Так говорит папа. Я не знаю, что значит "на заслуженном отдыхе". Но я знаю, что Мостерд совершенно ничего не может запомнить и носит по две пары носков, одну поверх другой, у него длинные седые волосы До плеч и большие, как блюдца, уши. А когда у него на лице горестное выражение, мне становится безумно смешно.
За столом папа поделил селедку на всех поровну. Борланд снял сандалии и носки, а потом подстриг нашими огромными ножницами ногти на ногах. Мне совсем не было противно смотреть, потому что ноги у него чистые.
Каждый состриженный ноготь он какое-то время держал между большим и указательным пальцем над пустой угольницей и только потом бросал в нее.
- А почему ты не выкидываешь ногти сразу? - спросил я.
- Мне тяжело расставаться с частицами моего "я", - сказал он.
- Как у тебя дела в школе, малыш? - спросил Мостерд.
- Решаю задачи, - сказал я, - а потом еще задачи. Занудство.
- Ты прав, - сказал Мостерд, - от арифметики нормальному человеку мало проку, считать люди учатся на практике, но этой практики лучше избегать. А про Вондела вам учитель рассказывает?
- Кто такой Вондел? - спросил я.
- Твой вопрос ранит меня в самое сердце. Йост ван ден Вондел три века назад сочинял стихи и торговал чулками в лавке на Вармусстрат; мечты его были величественны, а язык - грандиозен. Я ошибаюсь, или ты правда подрос на несколько сантиметров?
- Не знаю, - сказал я.
Мостерд сочувственно покачал головой. И произнес торжественно:
- Родитель не жалея сил
Растит детей своих.
От малышей не счесть хлопот
И горя - от больших.
- Чего-чего? - спросил я.
- Это Бондел, малыш. У меня нет детей. Жизнь избавила меня от многих страданий.
- По тебе этого не скажешь, - съязвил Борланд.
Мостерд подмигнул мне.
- Этот субъект - мерзавец, - сказал он. - Но картины он пишет прекрасные.
Оттого что в комнате было много народу, я согрелся. Папа, Борланд и Мостерд не смолкали ни на миг. Что они делали - ссорились или веселились?
Борланд умеет ругаться еще крепче, чем папа, я иногда краснею от стыда.
Мостерд говорил очень громко и брызгал слюной, как верблюд. Папа держался за живот от смеха. Может быть, они забыли, что я тут же, в комнате?
Я подошел к Борланду и попросил:
- Можно я затянусь твоей сигаретой? Ну пожалуйста, всего один разок.
Борланд дал мне свою зажженную сигарету, я вдохнул дым, втягивая щеки, и засмотрелся на огонек. Сигарета на глазах уменьшалась в размере. Здорово! Я засмеялся и закашлялся. Мостерд постучал меня своей гигантской лапищей по спине. И тут же папа подавился куском селедки. Ему нельзя есть рыбу, он вечно давится. Наконец-то они обратили на меня внимание! Я ловко вскочил на сундук с нафталином и старой одеждой, развел руки в стороны и сказал:
- Я самый способный в классе. Я читаю лучше всех.
Их это совершенно не волновало.
Значит, надо сделать что-нибудь другое. Рассказать про собачку - да-да, про собачку. Когда я рассказал эту историю тете Фи, она долго шмыгала носом, хотя вовсе не была простужена.
- Однажды я увидел на льду собачку, - закричал я. - Она так замерзла, что даже перестала дрожать. Она только смотрела - вот так вот - большими влажными глазами, вот посмотрите!
Указательными пальцами я сдвинул кожу под глазами вниз.
Невероятно - они все замолчали. И смотрели на меня с таким выражением, будто говорили: "Не переборщи, мы и так уже вот-вот зальемся слезами". Но самое интересное было впереди - об этом они еще не знали.
Я продолжал рассказывать:
- Я хотел взять эту собачку на руки, бедняжечку, но оказалось, что задница у нее вмерзла в лед. В зимний лед. Который иногда достигает толщины в двадцать сантиметров. Почти как полярный лед, может лежать вечно, а в один прекрасный день растаять. - Я с пылом мотал головой.
Они явно не ожидали услышать от меня таких научных сведений о льде (почерпнутых от Пита Звана).
- Люди с баржи дали мне миску с теплой водой и тряпку. Миска была с трещинкой и текла.
Тот, кто помнит подробности насчет мисочки, не врет.
Я посмотрел на слушателей. Они сидели словно воды в рот набрав. Я был горд как никогда.
- А потом я растопил лед под собачкой, - рассказывал я со слезами в голосе. - Песик стал меня лизать, облизал все лицо, его язык чуть не примерз к моему носу, - это была совсем паршивая беспородная собачонка, но паршивые беспородные собачонки тоже хотят жить.
Я смолк и скрестил руки на груди в ожидании аплодисментов.
- И всё? - спросил папа.
- Всё, - ответил я.
Борланд сказал:
- А потом Фикки рассказал тебе, где он живет, и ты вернул его счастливому хозяину.
Я ничего не ответил.
- Ах, малыш, - сказал Мостерд своим гулким, как из колодца, голосом, - в правде нет никакой радости, в этом ты прав. Ты поэт, но для высокого полета у тебя еще слабоваты крылышки.
Папа усмехнулся.
- Всё это - чистая правда, - воскликнул я и поднял два пальца, - клянусь!
Они молча смотрели на меня. С ними шутки плохи, с этими друзьями. Я спрыгнул с сундука, забрался за кресло и уткнулся головой в колени. Я вам покажу, думал я, старые хрычи, крылышки, говорите, слабоваты, - идите вы в болото, чтоб вам пусто было, черт бы вас побрал, никогда ни за что я вам ничего больше не расскажу.
Когда в доме не было угля, я всегда рано ложился спать. После того как Борланд с Мостердом скатились по лестнице, я разделся и лег в нижнем белье под одеяло, - ах, если б это было настоящее одеяло! Под моими тремя паршивенькими одеяльцами я все равно дрожал от холода.
На блошином рынке папа купил мне ко дню рожденья (мне исполнялось десять) комплект детских книг. Вся стопка стоит у меня в ногах, а книга, которую я читаю сейчас, лежит под подушкой.
Обожаю старые книги. У них чудесный запах, в них часто рассказывается о бедных деревенских детях: отец работает в поле или на фабрике, зарабатывает по четыре гульдена в месяц, а мама лежит при смерти.
Старые девчоночьи книги я тоже люблю. Девочки в них такие правильные, ходят в красивых платьицах из бархата с кружевами, они любят маму, папу и младшего братишку. И они чуть-чуть шаловливые. На самом деле таких девочек не бывает.
Папа опять сел работать.
- У меня получается странная книга, - часто повторяет он.
Но когда он принимается читать свою толстую тетрадь, на глаза у него наворачиваются слезы, так ему самому это нравится. А сейчас он не читал, а писал новое.
Пит Зван сказал мне недавно: чтобы написать книгу, надо много всего повидать и пережить.
Я подумал: сам-то Пит Зван наверняка ничего еще не пережил. Болтун. А вот я кое-что пережил. И даже многое пережил. Я могу написать об этом отличную книгу. То-то Пит Зван удивится! Только вот я не напишу книгу, у меня даже нет толстой тетрадки.
Вдруг погас свет.
- Фу-ты ну-ты! - воскликнул мой папа в гостиной. - А у меня ни цента! Фу-ты ну-ты!
- Зажги свечу! - сказал я.