ван Гестел Петер - Зима, когда я вырос стр 3.

Ну и тупица этот завуч! А мой папа ему зачем-то взял и рассказал про маму - папа тоже тупица! Но тупее всех юфрау Виллемсе. Она-то зачем суется не в свое дело! Теперь они все вместе надоумили моих одноклассничков.

Когда учитель повернулся к нам спиной, Олли Вилдеман погладил меня своей лапищей по голове. Мне от этого легче не стало.

После тупого выступления завуча я украдкой огляделся. Пит Зван смотрел в мою сторону. А он никогда ни на кого не смотрел. Но мне на него наплевать.

Мне было жаль, что Лишье Оверватер не обернулась.

Она сидит передо мной справа. Из-под ее длинных волос немного виднеются уши.

В классе я мог смотреть на нее сколько угодно, причем совершенно незаметно. Когда она стояла у доски и не могла ответить про батавов и тому подобное, она терла ладошкой нос, а глаза у нее были такие голубые, что от счастья у меня кружилась голова.

Я был без ума от Лишье Оверватер. Она об этом не знала. Если я просил у нее карандаш или резинку, она делала вид, будто ничего не слышит. От этого я очень расстраивался.

Лишье Оверватер разговаривает только с другими девчонками. Почему - одному богу известно. В нашей школе у всех девчонок такая манера, и я в одиночку не могу этого изменить.

После уроков я увидел у своего дома Пита Звана. Он стоял прямо на льду канала Лейнбан. Смотрел на затвердевший снег, потом на меня. Я спрыгнул на лед и подошел к нему.

Он улыбнулся и топнул ногой.

- Настоящий зимний лед, - сказал он. - Может быть, он вообще никогда не растает. Будет вечная зима. Хотя в любой день может начаться оттепель. Я люблю холод; по мне, пусть всегда будет зима.

- Ну-ну, - сказал я.

- Тебя дразнят, да? - спросил он. - А я и не знал.

- Это только со стороны так кажется, - сказал я. - У Олли Вилдемана отец истопник. Он иногда привозит нам бесплатно мешок угля. А на прошлой неделе они накормили меня гороховым супом.

Пит Зван хмыкнул.

- А я так не люблю гороховый суп, - сказал он.

- Олли часто делает вид, будто дразнит меня, - сказал я, - но я-то понимаю. Он бьет совсем не больно. Я кричу только для того, чтобы его порадовать.

Пит Зван прищурился.

- А я не знал.

- Чего ты не знал?

- Про твою маму.

- Тебе-то какое дело. Она умерла. Уже давно.

Пит Зван молча смотрел на меня.

- От тифа.

Я развернулся и пошел прочь.

Среда, после школы. Я неспешно шел к кинотеатру "Синеак" по Утрехтской улице. В кулаке сжимал последние папины десятицентовые монетки.

Увидев Лишье Оверватер, я вздрогнул. Она шла впереди меня. Я узнал ее по волосам и по видневшимся из-под волос ушам. Я впервые заметил, какие у нее тонкие ноги, и тихонько пропел:

Сапоги куплю повыше - эти маловаты.
Ноги у меня как спинки, дразнятся ребята.

Лишье несла сумку, из которой торчал батон. Она шла так медленно, что мне пришлось затормозить, иначе я бы наткнулся на нее. Я не мог оторвать глаз от батона. Может быть, он прямо из печи и до сих пор теплый.

Я подумал: вот подбегу и откушу!

Но оказалось, что мне слабо. М-да.

Я перешел улицу, пробежал неуклюже по тротуару, чуть не растянулся, поскользнувшись, перешел улицу обратно и как ни в чем не бывало зашагал Лишье навстречу.

Надо было видеть ее лицо. Как будто я - это воздух. Проходя мимо нее, я заметил, что от батона откушен кусочек, точно мышка поработала.

- Ну и как, вкусно? - спросил я ее со спины.

Она невозмутимо шествовала дальше - девочка, которая слышит только то, что хочет слышать, - вне школы я для нее просто не существовал, что бы я ни кричал, что бы ни делал.

Дойдя до магазина "Вана", я со спины увидел папу. Он нес два мешка с углем, в каждой руке по мешку. Этот уголь ему дала тетя Фи. Затвердевший снег на тротуаре был очень скользким, и папа смотрел себе под ноги, из-за чего выглядел еще более сутулым, чем всегда.

Я остановился.

В последнее время папа постоянно ворчал насчет угля, маргарина и сыра, которые нам не по карману. Мне это даже нравилось: благодаря папиному ворчанью казалось, что после войны времени прошло меньше, чем после маминой смерти.

Но сейчас, когда папа тащил этот уголь, он показался мне ужасно милым. Сегодня вечером у нас дома будет тепло, это же здорово. Я развернулся и пошел в другую сторону. Вечером я еще успею пообщаться с папой. А тащить тяжелый уголь мне было неохота, к тому же я хотел в кино.

Вечером наша затопленная печка потрескивала. А рядом с потрескивающей печкой стояла угольница, полная угля.

Мы с папой были совершенно счастливы. Мы подловили подушки себе под спины, поставили ноги на перевернутый ящик и раскраснелись от тепла.

Уже минуту спустя папа начал отключаться, хотя глаза у него оставались открытыми. Я корчил ему рожи, а он не замечал. Время от времени он усмехался, отвечая своим мыслям, а не миру вокруг. Когда я сделал губами "п-п-п-п", он вздрогнул и посмотрел на меня удивленно. Я прямо увидел, как он думает: "Ах да, я же тут не один, со мной рядом этот шкет, как славно!"

- Поставлю-ка я вариться картошку, - сказал он. - А ты пока накрой стол, Томас.

За мной дело не стало.

Папа чистил картошку всегда уже в вареном виде. Своими жаропрочными пальцами он торжественно клал картофелины на мою тарелку. У печки грелся чайник от тети Фи с отбитым носиком. В нем еще было немного подливки: тетя Фи умеет сделать подливку из косточки от мяса и половинки луковицы. И еще у нас было яблочное пюре. Я размял картошку, перемешал с яблочным пюре и подливкой и в полминуты проглотил эту сладковатую кашицу.

- Ты чавкаешь, когда ешь, Томас, - сказал папа.

- Я мог бы съесть еще десять таких порций, - сказал я и тут же разыкался.

Всякий раз, когда я икал, мы с папой вздрагивали вместе. Это было весело.

- Голод можно заглушить, - сказал он неожиданно, - а горе - нет.

Ну вот опять - слезы у него в глазах. Чушь какая-то. Я не раз видел у него такие же слезы в самый неподходящий момент, когда мама еще была жива.

- Знаешь, чем можно заглушить горе? - спросил он.

Я не знал, да и не слишком хотел знать.

- Еще более сильным горем.

Я засмеялся.

- Почему ты смеешься, Томас? - спросил он.

- Это от нервов, - сказал я.

- Ты смеешься надо мной?

- Почему ты не ешь? - спросил я.

- Я уже ел вчера.

- Это старая шутка, я ее знаю.

- Этого-то я и боялся. У меня нет для тебя новых шуток, ты слышал уже все мои шутки.

Потом папа сидел за столом один. Перед ним лежала раскрытая толстая тетрадь в обложке из цветного картона. Он выглядел так, словно его где-то колет иголка.

- У тебя болит зуб?

- Нет, - сказал он, - я работаю.

- И от этого тебе больно?

- Вообще-то да, - ответил он. - Тебе этого пока не понять.

- А что же ты пишешь?

- Да все на свете.

- Про войну?

- Нет. После войны прошло слишком мало времени, чтобы о ней писать. А тебе пора спать.

- Почему мы едим всегда черствый хлеб?

- Иногда, бывает, и свежий!

- Я сегодня ел свежий хлеб, мне дали большой кусок.

- Боже мой, какое унижение… Зачем же ты взял?

- Я сначала отказался. Потом еще раз отказался, а потом все-таки съел - хлеб был такой теплый.

- Будь осторожен с незнакомыми людьми - у меня и так хватает забот.

- С незнакомыми людьми… Какие же это незнакомые люди, это была девочка, такая, каких ты называешь сиротками из приюта.

- Когда это я говорил о сиротках из приюта?

- Во время войны. Мы тогда увидели девочку, которая везла детскую коляску, а в коляске - всякое старое барахло, помнишь? И ты сказал: вот ведь, сиротка из приюта. А я спросил: откуда ты знаешь, что она из приюта? И ты ответил: если девочка одиночная, то, значит, это девочка из приюта.

- Я так и сказал - "одиночная"?

- Да, так сказал. Тетя Фи говорит, что я полусирота.

Папа рассмеялся.

- Полусирот не бывает. А сейчас давай-ка в кровать, не то скажу тете Фи, что тебе не понравилась ее подливка.

Лампа над столом осталась гореть, иначе папа не смог бы работать. Так что в соседней комнате, где стоят наши кровати, было не совсем темно. Я это очень люблю. Когда спишь, то такой свет не мешает, а когда не спишь, то совсем темно - это уж очень темно.

Я лежал в кровати, слишком усталый, чтобы читать, и слишком усталый, чтобы заснуть. Я смотрел в потолок и ни о чем не думал. Папа говорит: "Когда не можешь заснуть, перебирай в голове, что ты сделал за день, - в кровати мысли сами собой превращаются в сны".

Он сидел ко мне спиной, но мне все равно было видно, когда он пишет, а когда откладывает перо. Он курил самокрутку за самокруткой - казалось, будто облачка дыма поднимаются от затылка. Тетя Фи часто восклицает: "Твой отец выкуривает за неделю по целому ведру угля!"

Папа называет себя щелкопером, а другие говорят, что он писатель. В любом случае у него не все в порядке с головой. Например, он иногда говорит: "Я могу думать, только когда пишу". И другую чушь в этом роде.

Когда я вырасту, я не хочу быть писателем, это не для меня. Сочинить целую книгу - ужас, от этого становишься сутулым и не остается времени, чтобы поиграть в домино с сыном.