Всплески становились все тише, изредка ветерок доносил до нас отзвук маминого смеха. Петера слышно не было.
Даниэль сложил ладони и заухал как сова. Прозвучало удивительно похоже. Когда-то мы собирались сделать этот крик нашим тайным опознавательным сигналом. Я тренировалась несколько месяцев, но все время делала что-нибудь не так, и в итоге мы отказались от этой идеи.
- Девчонкам это не дано! - заявил тогда Даниэль.
- Где они? - спросил Лукас.
- С другой стороны замка, - отозвался Даниэль. - Разве не слышишь?
- Не-а.
- То-то и оно!
Я напряженно вслушивалась в ночную тишину. Но слышала только, как резвятся красноперки. Ни смеха, ни равномерных всплесков, ни голосов. Сквозь сон крякала утка, и где-то далеко-далеко в лесу на уханье Даниэля откликнулась наконец настоящая сова.
Прямо над нами стояла Большая Медведица.
Пусть я не умела кричать совой, но с созвездиями у меня было все в порядке. Потому что звезды светились и на потолке над моей кроватью. Прощальный подарок отца. Эти звезды он подарил мне за три дня до отъезда. Часами стоял на стремянке с толстым атласом в руках и в точности скопировал звездный узор северного полушария. Вечером мы лежали бок о бок в темноте, звезды светили нам с потолка, и отец рассказал мне о каждой.
- Вот смотри, это - Кассиопея, а это - Большая Медведица, а повыше, на самом верху, - Полярная звезда.
Еще он рассказал о созвездии Южного Креста, которое видно только в другом полушарии и которое настолько красиво, что дух захватывает.
- Когда ты вырастешь, моя маленькая жемчужинка, мы оба туда отправимся, только мы с тобой, и я покажу тебе самое красивое небо на свете, обещаю!
Прямо над нами стояла Большая Медведица, и, быть может, отец сейчас тоже смотрел в небо, видел ее и думал обо мне.
Лукас уснул, задышал ровно и глубоко.
- Ты уже спишь? - прошептала я.
Даниэль промолчал.
- Эй, старина, я же слышу, что ты еще не уснул!
Слышно было, как он сопит.
- Что случилось? Ты плачешь?
- Не плачу! - всхлипнул Даниэль. - Я никогда не плачу!
- Хочешь, залезай ко мне.
Было слышно, как откинулось одеяло, и вот он уже рядом. Лицо его было всё в слезах, он обнял меня и прижался ко мне, а я не знала, что сказать.
Мне так хотелось рассказать ему об отце и о Южном Кресте, и о Большой Медведице, и о Звезде вечерней, но у меня бы не получилось. Утешали нас всегда матери. Клеили пластыри на разбитые коленки, держали обожженные пальцы под холодной водой и отгоняли боль разными заговорами. Я же была ребенком и могла лишь крепко обнять Даниэля.
И я не разнимала рук, пока он не перестал плакать.
Тут я отпустила его, и мы принялись смотреть на небо.
- Ты веришь, что там наверху - Бог? - спросил Даниэль.
- Не знаю. А ты веришь?
- Я молился, но молитвы не помогли. Мама уже не выздоровеет!
- Может, ты плохо молился?
- Лучше я не умею!
Я знала, что Даниэль говорит правду. Я тоже молилась, когда отец собирался от нас уходить.
- Всевышний Боже, - взывала я. - Всевышний Боже, сделай так, чтобы папа остался с нами!
Каждый вечер, изо дня в день.
- Всевышний Боже, пусть папа останется!
Но отец все-таки ушел.
Возможно, разговоры о Боге были сродни тем историям, что нам частенько рассказывали, - о Пасхальном зайце или о Деде Морозе. Историям, в которые веришь, пока не заметишь на Деде Морозе сапог дяди Хуберта и не увидишь, выглянув из окна пасхальным утром, как мама прячет шоколадные яйца.
Возможно, там наверху были лишь холод и бесконечность, а здесь внизу - только мы, стрекозы, утки, совы и летучие мыши.
- Я больше не верю в Бога, - признался Даниэль. - А верю только в Щучьего бога. В то, что смогу поймать его. Без всякой помощи. И если я его поймаю, мама поправится!
Я молчала. Да и что тут скажешь? От одной мысли, что Бога нет, я немела и замыкалась. А то, что эту мысль разделял Даниэль, ранило сильнее собственного сомнения. Но быть может, он прав, и нет никакого Бога, кроме Щучьего.
Мы лежали бок о бок с широко открытыми глазами и внимали ночной тиши. Спустя вечность снова послышались легкие всплески. Петер сказал что-то неразборчивое, и мама рассмеялась - редко случалось мне так радоваться ее смеху, как тогда.
- Пойду к себе, - сказал Даниэль и поднялся. - А то еще решат, что мы целовались!
- Ну ты и фантазер! - захихикала я в ответ.
- А ты - болтунья. Но только попробуй проболтаться кому-нибудь, что я плакал!
- Никому и ни за что!
- Клянешься?
- Клянусь!
Когда мама склонилась надо мной, я притворилась спящей. Поправив одеяло, она поцеловала меня в лоб, а потом, пока я старательно щурилась, точно так же подошла к Даниэлю и Лукасу.
В магазин для рыболовов мы отправились вместе. Даниэль, Лукас и я. Мама была за рулем. Подыскивая, где бы припарковаться, она потела, курила и громко ругалась.
- Это еще что за бестолочь! - негодовала она. - Наверное, в лотерею права выиграла! Только посмотрите на нее! Что она творит?
Мама хлопнула себя по лбу.
- Я всегда говорила: женщину к рулю даже подпускать нельзя!
Даниэль и Лукас хмыкнули.
- А ты сама разве не женщина? - спросила я.
- Женщина. Но я умею водить!
Молниеносно крутанув руль и заскрипев шинами, она задним ходом ринулась в узенькую щель. Водитель ехавшей за нами машины резко затормозил и выставил средний палец.
Мне стало стыдно, но Даниэль понимающе присвистнул:
- Отвали! - сказал он. - Такое только у папы получается!
Мама захохотала.
Мне не нравилось ездить с ней в одной машине. Вечно она честила всех почем зря. И бестолочью всегда оказывались другие.
И я хорошо помнила, как было раньше, как мы ездили в отпуск.
Отец сидел рядом с ней, закусив губу, и в салоне царила полнейшая тишина.
- Я тоже не лыком шита! - заявляла мама. - Дай я поведу!
Она повторяла это, пока отец не останавливался и не выскакивал из машины, хлопнув дверью. Она вела, а ему разрешала только заправляться.
А когда однажды в Дании он капнул бензином на сандалии, она как ошпаренная вылетела из-за руля и заголосила:
- Даже машину заправить не можешь!
Все обернулись и злорадно ухмылялись, а мне хотелось сквозь землю провалиться.
Мне было стыдно, Даниэль присвистывал, и вот мы добрались до магазина "Рай для рыболова. Ваш помощник в мире крючков и наживок".
Ну и запашок там стоял! Пахло железом, пылью и червяками. И все сверкало. Продавались блесны и маленькие металлические рыбки, которых вполне можно было спутать с нашими красноперками. Были там и мягкие неоновые червячки, и лески, и свинцовые шарики, и поплавки. Вот каким был этот рыболовный рай.
Мне сразу вспомнились подарочные мешочки, которые приносил мне толстый дядя Освальд с сигарой. Пестрая и блестящая мишура рыболовных снастей прекрасно подошла бы для таких мешочков, ведь я нередко находила разноцветных червячков и эластичных личинок, быстро скользивших по ниточке с одной стороны стола на другую среди липкого воздушного риса.
Даниэль и Лукас уже давно исчезли за высокими рядами полок. Время от времени они выныривали из-за них, и маме приходилось критически осматривать один сачок за другим.
На меня у нее никогда не хватало терпения. Она вечно меня подгоняла. Особенно в обувных.
- Ну, решила, наконец? Давай поторапливайся, черепашка. Я здесь не собираюсь ночевать.
И я выбирала темно-синие туфли, хотя мечтала о красных.
В рыболовном раю я бы сразу определилась, потому что для меня между сачками не было никакой разницы. Я нетерпеливо забарабанила пальцами по прилавку, а мама смерила меня сердитым взглядом.