Х Х Х
Ромкина семья прибыла в этот край с одним из первых эшелонов. От неминуемой гибели семью спасла будущая Ромкина мать, которой в сорок первом едва минуло двенадцать. Когда они втроем - две дочери и мать, старший брат девчонок еще в 39-м был призван в Красную Армию, возвращались с эвакопункта, двенадцатилетней Соне в туфельку попал камешек и слегка поранил ногу. Она присела на обочину и долго хныкала, жалуясь на боль и не желая идти дальше. Двинулись только после строгого материнского окрика. Их дом, куда они шли, чтобы собрать вещи, уже был виден, когда в него угодила немецкая бомба. От дома осталась только каменная пыль. Окажись семья возле дома хоть на несколько минут раньше… Словом, обычная для того необычного времени история.
Сначала их отправили в колхоз, где они, все трое, выращивали и собирали хлопок. В сорок третьем перебрались в Ташкент. Городские власти выделили эвакуированным по делянке земли, помогли кой-какими стройматериалами. Впрочем, основной стройматериал валялся, в буквальном смысле, под ногами. Из глины, соломы и кизяка местные в огромных деревянных формовочных корытах месили ногами густую смесь, которая потом, обожженная нещадным азиатским солнцем, превращалась в довольно прочные кирпичи. На семью из трех человек полагалась девятиметровая комната. Четыре палки, навес из толя, или рубероида, и керосинка, либо керогаз, установленные перед входом, вполне заменяли кухню. Называлась все это красивым претенциозным словом "палисадник". Глинобитные мазанки, построенные эвакуированными, замкнутыми прямоугольником образовывали коммунальные дворы. С началом весны во двор выносились раскладушки, сборные кровати, сколачивались деревянные топчаны. Днем старухи, каждая в своем палисаднике, готовили еду и варили варенье, дети играли на топчанах, делали уроки, ночью здесь же спали. В кино и в баню отправлялись не семьями, а целыми дворами.
Ромкина бабка устроилась на завод, где из семян хлопка отжимали продукт первой необходимости для всех местных жителей - хлопковое масло. Бабка обзавелась грелкой и когда работала в ночную смену, наполняла резиновый сосуд еще теплой тягучей жидкостью, прятала его под подол широкой юбки и торопилась на базар, где пронырливые перекупщики ждали "товар" до пяти утра - не позже. Бабкино деяние было четко прописано в уголовном кодексе, статья по военному времени - расстрельная. Однако ни страха, ни угрызений совести она не испытывала, а истово осуществляла самую священную для женщины миссию - кормила своих детей.
Тогда же, в сорок третьем, пришло с фронта извещение, в котором матери сообщали, что ее сын - разведчик Роман Лучинский пропал без вести. Баба Сима, как к тому времени эту сорокатрехлетнюю женщину величал весь двор, внешне на письмо отреагировала весьма стойко. Она перечитывала по многу раз извещение всему двору и собственным детям, неизменно добавляя, что материнское сердце знает точно - сын жив, найдется непременно. Вот только согнулась она с тех пор, как от непомерной тяжести, обрушившейся не нее, да так больше никогда, до конца дней своих, и не распрямилась. И фильмы о войне смотреть перестала. Даже когда телевизоры появились, выходила из комнаты, едва только на экране звучал первый выстрел, или появлялся человек в военной форме.
Своего сына Рому она просто боготворила. По ее рассказам выходило, что он обладал незаурядным умом, стремился учиться и, когда у нее уже было трое детей, достаточно молодая вдова перебралась из маленького еврейского местечка в Харьков с единственной целью - дать сыну образование. Роман блестяще закончил рабфак, поступил в институт, ему, как одаренному юноше, предоставили место в общежитии, назначили стипендию.
Никогда до этого не работавшая женщина закончила недельные курсы продавцов и стала торговать конфетами с лотка. Девчонки росли, требовали кукол и бантов, сын по выходным приходил к маме и сестренкам. Все было прекрасно, не хватало только денег. Тогда она скопила, сколько смогла, пришла к директору торга и по-деловому выложила скопленное на стол. Об этой истории бабка рассказывала так: "Я сказала ему прямо. Товарищ директор, у меня трое детей, денег с конфет не хватает. Что же мне воровать прикажете. Войдите в мое положение, поставьте меня на пиво. Он был умный человек, он поставил меня на пиво".
Слушая этот рассказ, Ромка хохотал от души:
- А ты пиво чем разбавляла, водой из крана, или из арыка?
Бабка непритворно сердилась: "Из какого еще арыка? Не было в Харькове никаких арыков. - Она быстро успокаивалась, хитро щурилась. - Ну, я немножечко не доливала и пены делала побольше… Но ни-ког-да не разбавляла", - добавляла она твердо.
Когда пришло сообщение, что Роман пропал без вести, дочерям она твердо заявила: из Узбекистана мы никуда не уедем, так как последние от нас письма Ромочка получил с местными адресами и когда объявится искать нас будет здесь, а не в Харькове, тем более он из писем знает, что харьковский дом разбомбили фашисты. Она твердила это, пока не закончилась война, и еще шестнадцать послевоенных лет - похоронка на сына пришла в 1961 году.
У бабы Симы было три заклятых врага - Буденный, Гитлер и Митька. В годы гражданской войны лихие конники в серых вислоухих шлемах с криво нашитыми красными звездами во главе со своим впоследствии легендарным командармом и будущим маршал дотла разорил их семейное поместье на Украине. Семья была зажиточной, к юной Симочке даже гувернантка приходила, обучала ее различным наукам и языкам - немецкому и французскому. Гитлер отнял у нее сына, а Митька - старшую дочь. Митька был лихим парнем, вернувшимся с фронта с сияющими медалями на вылинявшей гимнастерке и трофейным мотоциклом марки "Харлей". Женихом по тем временам он считался завидным, окрестные девчонки ссорились между собой за право прокатиться с ним на его тарахтящем и нещадно дымящем исчадии ада. Митька лишь загадочно улыбался, перекатывая во рту папироску, да газу прибавлял. После того, как мотоцикл рухнул в глубокий овраг, не удержавшись на кромке, врачи Митьку кое-как по частям собрали, а вот старшую бабкину дочь им спасти не удалось.
Х Х Х
…Откуда в их городе появился этот юный арабский коммунист, теперь уже точно и не скажешь. Его появление было окутано сплошь тайнами и секретами. Поговаривали, что у себя на родине его приговорили к расстрелу, но соратникам по партии удалось
мальчишку выкрасть и его, чуть ли не в каком-то контейнере, тайком переправили в Советский Союз. Джамал Зевар-Ага имени своему внешностью соответствовал на все сто - в переводе с арабского Джамал означает "красивый". Джамал был высок, широкоплеч и строен, от его серых глаз, опушенных длинными густыми ресницами, исходил ровный теплый свет. Одевался Джамал всегда с иголочки - специально установленной для него стипендии вполне хватало на безбедное существование, а выделенная молодому коммунисту служебная однокомнатная квартира в центре города делала жизнь вполне комфортной.
Довольно легко он освоил и русский, и узбекский языки, местом обучения ему определили сначала институт народного хозяйства, а после и самое элитное по тем временам заведение - Высшую партийную школу. Получив второй диплом о высшем образовании Джамал Зевар-Ага немедленно поступил в аспирантуру, заявив о своем стремлении защитить кандидатскую диссертацию. И не потому вовсе, что влекла его наука. Время пребывания в СССР арабского коммуниста Зевар-Ага было оговорено четко: он живет здесь пока учится, а овладев знаниями в полном объеме, должен будет употребить их на благо развития компартии на своей исконной родине, о чем Джамалу даже подумать и то страшно было.
С "дюймовочкой" Соней они познакомились в парке. Девушке так хотелось мороженого в тот душный, без малейшего дуновения ветерка вечер, а очередь к тележке была такой нескончаемой, что галантный молодой человек приобрел две порции и протянул Соне вафельный стаканчик с пломбиром. Открыв крошечный кошелек, Соня выуживала оттуда монетку, когда почувствовала прикосновение прохладной руки. Она подняла глаза и услышала приятный голос с непередаваемо завораживающим акцентом:
- Ну, что вы, не надо никаких денег. Могц я просто угостить девушку мороженым?
Соня отчаянно запротестовала, тогда молодой человек засмеялся и сказал: "Девушка, это не угощение, это плата".
- Плата? За что?
- За то, что вы покажете мне этот дивный парк, в котором я оказался впервые. Даже не знал, что в этом городе есть такое замечательное место. Мне сказали, что здесь можно покататься на лодке. Это так?..
- Да, здесь есть озеро, его называют Комсомольским, потому, что котлован под озеро рыли комсомольцы на субботниках, - подтвердила Соня. - Если хотите, могу показать, где находится лодочная станция.
Они двинулись к озеру, и уже вскоре Джамал сильными гребками весел вывел лодку на середину водоема.
- А ведь мы с вами до сих пор не познакомились, - сказал он и представился. - Меня зовут Джамал, а полностью Джамал Зевар-Ага, хотя для вас я, конечно же, просто Джамал.
- Соня, - произнесла она едва слышно, все еще смущаясь этого необычного, но такого милого человека.
- Соня. Какое чудесное имя! - воскликнул Джамал. - А можно я буду звать вас Сония, на местный манер?