Митрофанов Алексей Валентинович - Тело Милосовича стр 14.

Начался митинг, но гроб так и не открыли. "Почему нельзя его открыть? - недоумевал Филатов. - Ведь не было же ни теракта, ни несчастного случая. В чем дело?" Он хотел спросить об этом распорядителя, но тот все время держался на противоположном конце довольно обширной сцены и к Филатову не подходил, а идти к нему под взглядами сотен тысяч людей было неудобно. Филатов попробовал задать вопрос про закрытый гроб соседям, каким-то активистам Соцпартии, но те только пожимали плечами, показывая, что это их не очень интересует.

Возле гроба все время сменялся почетный караул. Настал черед стоять в карауле и Филатову. Он встал рядом с гробом, приосанился и стал смотреть прямо перед собой с выражением глубокой скорби на лице.

Вдруг в голову ему пришла мысль, что этот почетный караул не имеет особого смысла. Он нужен, когда мимо идут люди. А когда гроб установлен высоко на сцене, люди стоят внизу, никто никуда не идет, да еще и гроб закрыт, тогда почетный караул ни к чему.

"Но почему же он все-таки закрыт?" - вертелся в голове вопрос. Филатов скосил глаза на гроб. На торце он увидел небольшую латунную табличку в форме параллелепипеда, испещренную гравировкой. Кажется, на ней было что-то написано. Название фирмы? Филатов удивился. Судя по виду, гроб был из очень дорогих. На таких обычно не ставят никаких товарных знаков. Те находятся где-нибудь внутри, так, чтобы быть замеченными, но в то же время не вызывать раздражения своей назойливостью. Тогда выходит, что табличку привинтил не изготовитель. А кто? И главное, зачем?

Не найдя ответа на этот вопрос, он стал думать о другом. Вот если бы вчера вечером он не поддался искушению ответить на звонок Милоша, а отправился в Музей революции с теми ребятами из кафе "Русский царь", то сейчас, по крайней мере, знал бы, есть ли в гробу вообще кто-нибудь. Уж что-что, а открыть крышку они бы сторожей уговорили.

Этот поворот мысли Филатова поразил. Вот оно что! Гроб может быть вообще пуст! Трибунал мог отпустить Слободана, предвидя провал процесса. Чтобы сохранить лицо. Потому и вскрытия повторного не проводили, что некого было вскрывать! Потому и гроб закрыт, что никого показывать публике.

У Филатова перехватило дыхание от смелости собственных догадок. Ему так захотелось протянуть руку и попробовать приподнять гроб, что едва удержался. Сделать это на глазах у сотен тысяч людей он не посмел.

Он стал искать способ, как можно было бы это осуществить под благовидным предлогом. Сделать вид, что споткнулся, и опереться о гроб, одновременно пытаясь его приподнять? Но он стоит на месте, трудно споткнуться, когда никуда не идешь.

Притвориться, что ему стало плохо, ухватиться за сердце и опереться о гроб? Так вроде молод еще для таких приступов. И опять же риск. Все могло оказаться совсем не так, как он думает, а пресса раздула бы его поступок так, что хоть святых выноси. Такая выходка могла стоить ему политической карьеры, а рисковать ею Филатову совсем не хотелось.

В то же время он понимал, что если сейчас не воспользуется этим шансом, как вчера не воспользовался тем, то в дальнейшем ему больше не представится случая оказаться так близко к гробу. Сейчас от него уйдет последняя возможность если не разгадать, то хотя бы приоткрыть завесу тайны.

Но что он мог сделать на виду у площади с полумиллионной толпой? Только стоять неподвижно, вытянувшись по стойке "смирно". Он представлял здесь отнюдь не только партию, сколько Россию. Следовательно, надлежало держаться, исходя из этого простого факта.

Вскоре Филатова в почетном карауле сменили другие. С тяжелым сердцем он отошел в сторону. Появилось ощущение, что он участвует в спектакле, который разыгрывается по непонятным ему правилам. Его дурачат, а он ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Впрочем, дурачили не его одного, а еще и многих других, но они хотя бы ни о чем не догадывались, и их не мучили сомнения.

Плохо было еще и то, что он своим участием придавал этому спектаклю дополнительную достоверность. Не потому ли Вождь не полетел в Белград, что что-то знал или, по крайней мере, подозревал что-то? Не потому ли не прилетел никто из государственных лидеров других стран, даже бывших?

От возмущения у Филатова перехватило дыхание. "Нет, этого не может быть, - решил он после недолгого размышления. - Такой масштабный обман организовать трудно. Скорее всего, все происходит честно, а гроб Мира велела не открывать, чтобы продемонстрировать обиду на предателей. Слыханное ли дело, выдать бывшего легитимного главу государства на расправу международному и не очень-то нелегитимному суду?"

Выступающие сменяли друг друга. Одни говорили хорошо, другие не очень. Филатов подумал, что он мог бы сказать гораздо лучше многих, и поискал глазами распорядителя. Тот старательно отводил взгляд в сторону, делая вид, что ничего не замечает. "Ладно, - решил Филатов, - не хочешь давать слова - я сам выйду, без твоего разрешения". Он встал в хвост длинной очереди к микрофону. На него покосились несколько человек, но ничего не сказали.

Вдруг на его плечо по-свойски опустилась чья-то ладонь. Он вздрогнул.

- Здравствуй, Александр! - произнес над ухом знакомый голос.

"О нет, только не это!" - мысленно запротестовал Филатов. Нехотя он повернулся и увидел перед собой довольную и жизнерадостную физиономию Милоша. Тот изображал искреннюю радость от встречи, и Филатову пришлось натянуто улыбнуться в ответ.

- Как самочувствие после вчерашнего? - заговорщицки подмигнув, спросил Милош. - Голова не болит?

- Нет, все нормально.

- Все понравилось?

Он кивнул.

На рукаве у Милоша, как и у всех на сцене, была траурная повязка, свидетельствовавшая о том, что он участник церемонии. Следовательно, он действительно официальное лицо, а не самозванец, теперь сомнений быть не могло.

В очереди к микрофону перед Филатовым стояли еще человек пять. Распорядитель мигом оценил обстановку и прислал помощника сказать, что выступят только два человека и на этом церемония закончится, а то они не укладываются во время. Филатову показалось, что перед этим они с Милошем обменялись многозначительными взглядами.

- Знаешь что? - сказал Милош, который к этому времени уже окончательно перешел на ты. - Я предлагаю отбыть к месту погребения.

- А не рановато ли? - засомневался Филатов.

- В самый раз! - энергично возразил Милош. - Ты представляешь, что потом будет твориться на дорогах, когда вся эта масса народу двинется с места? Мы намертво застрянем в пробках. А так мы на хорошей машине мигом домчимся и подождем всех на месте. Да и холодно к тому же. Ты разве не замерз?

- Замерз, - признался Филатов.

День был холодным и ветреным, и его легкое пальто спасало от холода только в первые полчаса митинга, а потом он мерз все сильнее и сильнее.

- Вот! - обрадовался Милош. - Надо выпить, а то мы погибнем. А там уже все приготовлено.

Филатов прикинул, что, пожалуй, Милош прав. Выступить ему уже не дадут. К гробу больше не подойти. А даже если бы он и приподнял гроб, то большого смысла в этом нет. Скорее всего, там лежит балласт. А крышку не приподнять, потому что она привинчена болтами, которые голыми руками не отвернуть. Все предусмотрено. Стало быть, незачем здесь больше оставаться. А на месте, ожидая процессию, он что-нибудь придумает.

- Поехали, - решился он.

ГЛАВА XVI
ПОЖАРЕВАЦ

Машина Милоша стояла в переулке. Это был тот же автомобиль, что подвозил Филатова вчера от кафе "Русский царь". Милош сел рядом с водителем, Филатов устроился за ним. Они объехали центр города и устремились к окраинам. Дома постепенно становились все ниже, а улицы - уже. Потянулись старые районы, появились красные черепичные крыши. Раньше Филатов сюда не забирался.

Вдоль шоссе на Пожаревац стояли люди с цветами и венками.

- Кто они? - поинтересовался Филатов.

- Жители окрестных деревень, - ответил Милош. - Вышли проститься со Слободаном.

Филатов отметил про себя, что желающих проститься было много. Не похоже, чтобы они пришли по принуждению.

В городках, через которые они проезжали, на тротуарах вдоль дороги тоже стояли люди. Они держали цветы, венки и портреты Слободана. Многие были в трауре. И в Белграде, и здесь портреты были одинаковыми. И значки у них были такими же. Значит, к похоронам готовились централизованно и основательно, потратив на них немалые деньги. Филатов прикинул, что вся эта атрибутика вместе с арендой автобусов и обеспечением питанием приезжих должна была обойтись в несколько миллионов долларов. Могла ли партия позволить себе потратить столько денег? Вряд ли. Не обошлось здесь без денег семьи, а может быть, и без государственных средств, выделенных негласно. Его подмывало спросить об этом Милоша, но он молчал. Все-таки тот из стана политических противников Слободана, отстранивших его от власти. Как минимум он не сочувствует его смерти, если, вообще, не торжествует сейчас. Хотя кто его знает?

- Любили его в Сербии? - полуутвердительно спросил Филатов.

Милош оглянулся:

- Не все.

- Но многие?

- Да, можно сказать и так, - согласился тот.

- Большинство? - предположил Филатов.

- Нет, вряд ли, - принялся отрицать очевидные вещи Милош.

- Большинство! - уверенно возразил Филатов. - Я таких похорон еще не видел.

Филатов понимал, что этим спором Милоша ни в чем не переубедит. Тот останется при своем мнении, а он - при своем. Но он опасался, что Милош опять заведет разговор о своей дочурке, а слышать о ней он больше не хотел, тем более сейчас. Он чувствовал, что еще долго не захочет пить тот сорт виски, что стоял у них на столе вчера. Тот будет ассоциироваться у него с рассказами Милоша о своей дочери, отбивая тягу к алкоголю.