Он здорово посмеялся, выслушав наш рассказ.
Алеха спросил - что же, писатель, значит, ошибся, представлял нас лучше, чем мы есть на самом деле? А мы, выходит, его надежд совсем не оправдали, разве что Андрюша Григорьев не дотягивает до книжного идеала совсем чуть-чуть?..
Но Галактионыч стал тут почему-то очень серьезным. Он долго разглядывал Алеху, словно перед ним был вовсе не Алеша Кувшинников, знакомый с ним, с Галактионычем, с самого первого класса, а кто-то другой.
- Нет, - сказал Галактионыч и повторил очень твердо: - Нет! Тот писатель представлял вас хуже, чем вы есть на самом деле. Случалось, сказал Галактионыч, - фантасты забывали о том, что какими бы не становились в мире наука и техника, человек-то всегда остается человеком. А мальчишка, - сказал Галактионыч, - всегда остается мальчишкой, в каком бы веке он не жил, и какими предметами не была бы наполнена школьная программа. Ему, чего бы он ни знал и ни умел, еще только предстоит открыть для себя мир взрослых. И в двадцать четвертом веке, - сказал Галактионыч, и твердость его исчезла, он вдруг весело моему приятелю подмигнул, - и в двадцать четвертом веке наверняка будет существовать какой-нибудь Алешка Кувшинников, придумщик и фантазер, и вся разница будет в том, что его придумки окажутся на уровне двадцать четвертого века. А тот писатель, добавил Галактионыч потом, - не так уж перед вами и виноват. Очень трудно представить себе будущее, но представлять его обязательно надо, поэтому и делалось всегда много подобных попыток. И многие важные события в истории случались именно потому, что люди хотели заглянуть в будущее.
Слова Галактионыча мы тщательно обсудили - когда закрыли за собой дверь учительской и остались вдвоем. И решили, что учитель, пожалуй, прав. Но все-таки осталась на душе какая-то незаметная зависть - уж больно легко книжные школьники разрешали все проблемы, какие вставали на их жизненном пути. Раз, и готово - у нас-то не всегда было так же. Впрочем, и проблем у тех школьников не так уж много было... И я не зря так долго рассказывал про ту историю, случившуюся уже год или два назад, - теперь-то мы с Алехой вспомнили об этом снова. Потому что снова позавидовали тем книжным школьникам: мы-то ведь опять запутались в своих делах так, что, казалось, никакого выхода не найти.
Академики стали задумчивыми. Проблема захватила нас целиком, даже Леночка Голубкова морщила лобик в несколько раз сильнее, чем обычно. Желание управлять человеческой радостью укрепилось в сердцах членов "Биссектрисы" окончательно. Над проблемой думал каждый. И раз в неделю, по субботам, мы тайно собирались в нашем классе и докладывали о том, что каждый из нас успел уже придумать.
Окна класса наглухо зашторивались. Во-первых, для того, чтобы никто не мог видеть нас с улицы, во-вторых, если быть откровенным, - чтобы наши глаза не дразнило озеро, раскинувшееся у самой школьной стены, да еще не отвлекали внимания разноцветные фигурки футболистов, то и дело врывающиеся на тот участок футбольного поля, который тоже был виден в окно. В нашей школе, как и везде, учились пять дней в неделю, суббота и воскресенье отводились отдыху и спорту. По субботам школа была удивительно пустой, нас встречали и провожали только автоматические машины для уборки, производившие в этот день во всех закоулках школы особую недельную мойку.
Через три недели в шестом "А" безнадежно упала успеваемость. Леночка Голубкова, успевшая было исправить свою последнюю двойку по физике (ох уж эти законы Кувзьмина-Исаченкова!), получила сразу две по истории. Алеша не смог взять простейшего интеграла. Труба, о котором Галактионыч сказал как-то, что язык у него подвешен, как ни у кого, получил двойку на уроке литературы.