Джин же вспомнилось, как говорила ее матери тетя Джилл на террасе их дома во Флориде на берегу океана, где и был ее любимый, родной дом: "Не переживай. Если Натали не может выбрать между двумя, значит, осталось найти третьего. Это решит дилемму".
- Похоже, он нашелся. Тетя Джилл была права, - произнесла женщина негромко и, взяв спицу, подтвердила: - Да, я забыла. Точнее, оставила, чтобы у тебя был повод сейчас прийти ко мне…
- Значит, я все правильно понял, - торжественно заметил Алекс Красовский, закрывая дверь.
Сдернув футболку через голову, Джин обняла мужчину, а он горячо прижал ее к себе, целуя шею и обнаженные плечи. Потом поднял на руки и, пронеся несколько шагов, опустил на кровать, стоящую рядом с окном. Сбросив куртку и рубашку, мужчина прижал Джин к своему телу, страстно целуя в губы и нежно лаская грудь. Расслабившись, Джин всецело отдалась ласке Красовского. Когда он вошел в нее, молодая женщина откинулась на подушки, выгибаясь и дрожа всем телом и стиснув зубы, едва удержала стон наслаждения, когда брызнувшая горячая сперма залила ее грудь и живот.
Когда верхушки холмов посерели в прозрачной утренней дымке, Джин встала и, накинув халат на обнаженное тело, подошла к окну. На улицах было пустынно, то есть совсем никого. Только облезлая серая кошка пробежала от забора к забору и юркнула в дырку.
- Ты что? - спросил открывший глаза Алекс. Он делал вид, что спит, но заговорил, как только Джин встала с постели.
- Ты должен знать, это ни к чему не обязывает, - мягко произнесла женщина, продолжая глядеть в окно. - Никаких претензий.
- Ты хочешь меня успокоить? - сказал мужчина, усмехнувшись. Лениво потягиваясь, он вытащил из кармана куртки сигарету и зажигалку, а потом закурил. - Напротив, я бы хотел обязательств с обеих сторон. Хочется теперь всегда быть вместе.
- Это невозможно, - твердо возразила Джин.
- Хочешь сказать, всего лишь случайность, порыв? Такое настроение? - в вопросе Алекса Красовского она неожиданно уловила насмешливую горечь. - Наверное, начальник полицейского участка в захолустных израильских Голанах не пара высокопоставленному сотруднику ЦРУ, крупному американскому разведчику…
- Не говори чепухи, - сказала Джин, резко повернувшись. - Я не сотрудник ЦРУ и не крупный разведчик. Я офицер медицинского корпуса Соединенных Штатов, причем военный врач. Да, я выполняю в силу сложившихся обстоятельств некоторые миссии по просьбе ЦРУ, но у меня совсем другая работа. Я говорю так не для тебя, а скорее для себя, - прошептала Джин, подойдя и сев на постель рядом с Алексом. Он с нежностью обнял молодую женщину, прижимая к себе. - Мне легче всего пойти дальше, ни о чем не жалея. Думая, что ничего не оставляю, кроме маленькой случайности.
- Ну, а на самом деле? - с тревогой спросил Красовский, заглянув Джин в лицо.
- Чувствую больше, - смущенно призналась она. - Я чувствую много больше, во всяком случае, чем говорю. Это правда.
Молодая женщина легла на подушку, а он наклонился, влюбленно разглядывая ее лицо. После мужчина поцеловал Джин в висок, в нос, в губы.
- "Оправдай змеиную породу…" - процитировала Джин строку из стихотворения, обвивая рукой шею Алекса и лаская пальцами коротко остриженные, жесткие волосы на затылке. - Моя мама всегда любила Цветаеву. Многие ее стихи мама знает наизусть, с любой строчки ее спроси. Когда жила в России, переписывала образцы поэзии тайком в тетрадку. При Сталине за такую тетрадочку с запрещенной Ахматовой или Цветаевой можно было легко в ГУЛАГ угодить. "Знай одно: никто тебе не пара, и бросайся каждому на грудь", - произнесла Джин по-русски и улыбнулась. - Понимаешь?
- Естественно, - сказал мужчина, согласно кивнув, - ведь дома с родителями по-русски говорим. Им так привычно. Да и Цветаеву, они, наверное, не хуже твоей мамы знают. В советские времена в Москве за чтение этой поэтессы уже не сажали, но прочитать можно было только в самиздате. Об официальных книгах не могло быть и речи, словно никогда не существовала Цветаева. Ахматова, Цветаева, Высоцкий, Солженицын, Рыбаков… Все эти и многие другие авторы были для поколения моих родителей крайне важны, да и остались такими до сих пор. Родители следят за событиями в России, вот потому-то никак и не рвется связь. Деды с обеих сторон войну прошли - один в пехоте, другой - в артиллерии. Оба живыми остались, хоть и покалечены. С детства помню, как на День Победы они награды надевали и расхаживали по Тель-Авиву. У нас в Израиле таких ветеранов войны с советской стороны было раньше много. Впрочем, попадались и те, кто с американцами воевал. Бывшие узники лагерей, конечно. У них своя отдельная организация. Теперь уже большая часть пожилых людей не с нами, но отдельных представителей еще можно встретить.
- Моя мама тоже всю войну прошла, причем от Сталинграда до Берлина, - сказала Джин. - Переводчицей служила у генерала Шумилова, имела награды, но после войны вместе с сестрой бежала из Петербурга в Финляндию, а оттуда во Францию перебралась. На ее сестру донос написали, что она якобы во время оккупации сотрудничала с немцами, хотя в реальности она принимала участие в опасной операции за линией фронта, а плодами успеха воспользовались другие. Для избавления от ненужных свидетелей на нее написали традиционный донос. Пришлось бежать от жерновов ГУЛАГА, иначе им грозила неминуемая смерть. Бабушка… - вдруг замолкла Джин. - Та на немецкой стороне была…
- На немецкой? - удивленно переспросил мужчина. - Как так?
- Бабушка у меня неродная, - несколько смущенно объяснила молодая женщина. - Бабушка - это мама первого возлюбленного моей матери. Возлюбленный был немцем, точнее, он был на четверть француз, на четверть австрияк, на четверть англичанин, а на четверть по отцу даже ирландец, но служил в немецкой армии. Они с бабушкой в Берлине оказались, когда Гитлер пришел к власти. По доносу их сначала отправили в лагерь как подозрительных иностранцев, но потом бабушку освободили. Она была известным врачом и многим спасла жизнь. Сын же ее погиб в сорок третьем году под Курском. Моя мама долго не могла забыть эту трагедию, и только когда она папу встретила во Вьетнаме, то что-то изменилось в ее жизни к лучшему. "Знай одно, никто тебе не пара…" - повторила Джин. - Это и к моей маме имеет отношение, но больше, конечно, к бабушке. Мужчины ее любили, а ей всегда было трудно с ними. Немногие понимали, почему она так живет. Мама тоже страдала от своего темперамента. Если бы не бабушка, они с папой развелись бы еще в самом начале и мама вообще осталась бы одна, не произведя меня на свет. У моей мамы непростой характер, а у бабушки, у той - вообще! - добавила она, махнув рукой. - Трудный? Нет, это еще мягко сказано. Трижды трудный, если не четырежды. С ней никто не сладит - ни де Голль, ни Эйзенхауэр, ни даже Хрущев. Бабушка все равно на своем настоит. Хрущеву, к примеру, напишет от лица Красного Креста столько нелицеприятного, что даже Политбюро соберут для обсуждения имиджа Страны Советов на Западе. Вот так-то, - сказала Джин. Замолчав, она гладила плечо Красовского, украшенное татуировкой. - В этом смысле наследственность у меня плохая, - заключила Джин со вздохом. - Несговорчивые мы, потому и в любви не очень счастливы, - грустно покачала она головой. - Это правда. Всегда находятся дела поважнее, никуда от них не деться. Иная женщина была бы счастлива от такого обилия внимания, а мы из-за своей крайней разборчивости отталкиваем мужчин. Как говорила бабушка, все считают, что у меня было много любовников, а на деле не хватало времени даже на тех, которые были. Да и те слишком быстро исчезали. Вот и у меня такая же история.
- Ты любишь Майкла? - произнес мужчина, внимательно глядя на Джин. - Хочешь остаться с ним?
- Если бы я хотела, чтобы он остался, я бы все для этого сделала, - медленно, но четко произнесла Джин, отвернувшись к окну. - Я же не сделала ничего. Ничего не сделала.
- Почему? Разлюбила, полюбив этого перса? - спросил Алекс Красовский.
- Нет, не совсем так, - вздохнув, ответила его любимая женщина. - Я вдруг поняла там, в Иране, что во всем, связывающем нас с Майклом, нет глубины. Нет чего-то очень важного, существенного, очень значимого.
- Возможно, ребенка? - деликатно спросил Красовский.