Через пять минут в кабинет уверенно постучались. Это был вызванный осужденный Казбек Шамаев по кличке, разумеется, Шаман. Посланец дружеского Закавказья. Уселся он за уличное ограбление, совершенное в столице, куда приехал с неофициальным и недружеским визитом. На гастроли. Был словлен сознательными трудящимися по горячим следам и честно получил свои пять лет. Срок истекал в сентябре этого года, и Казбек уже готовил "дембельский альбом", мечтая о начале новой жизни. Он забудет о прошлом, пойдет на фабрику или в совхоз, заведет семью. И в зону больше не вернется. Потому что грабить теперь будет исключительно осторожно, в основном по ночам, как все мужчины его тейпа. Он еще молод, всего тридцать. И у него вся жизнь впереди.
Но радость от скорого дембеля омрачало одно "но". Которое в настоящую минуту вызвало его в кабинет. В сейфе у "но" хранилась некая позорная бумажка. Подписка о негласном и добровольном сотрудничестве. Написал ее Шаман после недельного пребывания в ШИЗО, где прежний кум со своими операми обрабатывал его спину и внутренние органы специальными массажерами из жесткой резины. Пришлось сделать нелегкий выбор между здоровьем и горской честью. Казбек выбрал здоровье. И его можно понять: здоровье не вернешь, а честь, в принципе, можно. Но перед тем, как письменно признаться в любви к администрации и доказать, что эта любовь идет от сердца, Шамаев прохрипел, отхаркиваясь кровью, где спрятана общаковая наркота. То есть совершил косяк - проступок, недостойный почетного звания бродяги. За это Казбеку грозило суровое наказание - смертная казнь через заточку.
Но, если уж быть до конца объективным, к Шаману применялись не только методы устрашения. В случае, если он добросовестно послужит делу исправления оступившихся, Казбеку пообещали "удочку" - условно-досрочное освобождение. Мелочь, но приятно.
Само собой, этот порочащий репутацию факт был скрыт от лагерной общественности. Поэтому Шаман пользовался в лагере кое-каким авторитетом, особенно среди земляков-кавказцев. Мало того, вышедший недавно на волю Паша Клык доверил ему присматривать за карантином. У каждого авторитетного бродяги имелся свой объект для присмотра. Шаману достался карантин. Сумрак не стал тасовать министерские портфели, чтобы не вносить раздрай в зоновский истеблишмент, и оставил Казбека при должности.
С Сумраком у Шамана отношения исторически не сложились. И вовсе не из-за национальности или вероисповедания. Никакой ксенофобии. Это в большинстве - вторично. В глубине тонкой восточной души Казбек рассчитывал, что Клык оставит положенцем именно его, а не этого вышибалу. И горько переживал по поводу случившегося, пуская по ночам скупую слезу в ватную лагерную подушку. Один раз попробовал выступить с протестом. Правда, все вышло спонтанно, без предварительной подготовки. Как-то, перепив контрабандного спирта, Шаман решил повоспитывать работягу-мужика. И не только обидным словом, но и делом. Надо сказать, что Казбек здоровьем обижен не был, с десяти лет занимался вольной борьбой, поэтому даже в крепком подпитии имел явное преимущество. Избиение остановил появившийся положенец. Разгоряченный Шаман с криком "Да кто ты такой?!" попытался схватить Сумрака за шею, но нарвался на добротный удар кулаком в "витрину". Не дав кавказцу опомниться, Витя сорвал со стены барака огнетушитель и разрядил в него весь запас пены. Потом велел "торпедам" - крепким "шестеркам" - увести Шамана в койку, отсыпаться. С пьяным - никаких разборок. На следующий день Сумрак собрал блаткомитет - совет старейшин и устроил третейский суд. Сначала избитый мужик рассказал, как было дело. Так и так, после отбоя притащился пьяный Шаман и учинил беспредел. Потом слово дали обвиняемому. Шаман ничего объяснять не стал:
- Бухой я был… Не помню ни хрена.
Положенец, ухмыляясь, посмотрел ему в глаза:
- А тебя ж вчера поимели, Казбек… Ты теперь у нас петушок…
- Ты чего, Сумрак?! Не было такого!!
- Значит, кое-что помнишь?..
- Не путай рамсы! - Шаман попытался перейти в нападение. - Мужик пургу гонит!
- Пока ты гонишь… Не баклань…
Витя подошел к понурившемуся Казбеку и отвесил ему звонкую оплеуху. Оскорбление - дальше некуда. Ответить Шаман не посмел, его бы тут же, на месте, приговорили и привели приговор в исполнение. Но обиду смертельную на положенца он затаил. И теперь активно подыскивал момент для свержения обидчика с трона. А момент настанет, когда Сумрак сам совершит какой-нибудь позорный косяк и лишится власти. И к этому надо стремиться. Этому надо поспособствовать. Но в открытую войну пока не вступать. "Мы по-прежнему кореша, Сумрак. За тебя и в огонь, и в воду! Мамой клянусь!"
Прежний кум аккуратно подшил подписку Казбека в личное дело, которое впоследствии было передано Федору Васильевичу по наследству. Гладких, как человек творческий и практичный, тут же наладил со смотрящим за карантином контакт. И тоже намекал на условно-досрочное освобождение и возвращение подписки. Казбек был вынужден контачить. Не сказать, что с особой радостью. Правда, общий интерес с кумом у него имелся. Начальник оперчасти также не испытывал нежных чувств к Вите Сумарокову и грозился со дня на день лишить того воровской власти. Каковы причины этой неприязни, Казбек не знал, но ему это было и не важно. Важно, что он сумеет рассчитаться с положенцем за обиду.
Сейчас его узкие глаза не светились счастьем. Был же договор с кумом - не встречаться в кабинете. Объясняй потом братве, что ты тут делал.
- Заходи, Казбек.
Гладких закурил, но угощать сигареткой помощника, в отличие от Кольцова, уже не стал - на всех табака не напасешься. Шамаев остановился рядом со стулом, но без разрешения не садился.
- Присаживайся… Как дела?
- Как на Марсе. - Смотрящий за карантином сел. - Следы есть, а жизни никакой. Начальник, мы ж договаривались, чтоб не в кабинете… Братва не поймет.
- Будут спрашивать, скажешь, что вызывал по поводу этапа… Собственно, так оно и есть. Короче, на этапе мент бывший. - Кум протянул Шамаеву фотографию. - Десять лет отмолотил в погонах. Сел по сто одиннадцатой, четвертой. Борзеет, однако. Сейчас он на карантине. Карантин - твоя грядка. Вечерком сходи, проведай. Объясни, что здесь не санаторий МВД… Только не перестарайся.
- Может, под хвост его?
- На твой вкус, - ухмыльнулся кум, прикинув, что рано или поздно мента все равно отпетушат. - Главное, без тяжелых юридических последствий.
- Понял, сделаю…
- Характеристику на тебя я подготовил. Комиссия через месяц. Если все будет хорошо, в июле приедешь домой.
- Спасибо… Хотя у меня в сентябре - и так "звонок".
- Не понял, тебе УДО не надо?!
- Не-не, надо…
Шаман вернул фотографию Кольцова и, понизив голос, поинтересовался:
- Что с Сумраком? Когда уберешь?
- Когда ты узнаешь, где общак.
- Пока не могу… Сумрак осторожный.
- Так ты старайся. Надеюсь, к приезду комиссии он проколется.
Речь шла об общаке - воровской казне. Паша Клык, выходя на волю, оставил его положенцу, и только тот знал, где он хранится. А зоновский общак - это не мешок семечек. Это масса положительных эмоций, иногда с шестью нулями. И заполучить его - мечта любого практичного человека. Гладких не был исключением, как и все нормальные люди, мечтал о домике в деревне и об отдыхе на Канарах. Но выбивать из Сумрака координаты тайника с помощью проверенного резинового средства он не рисковал. Во-первых, даже под дулом пистолета тот ничего не скажет: общак для блатных - священный Грааль. А во-вторых, прессовать положенца не позволит Вышкин. Его Сумрак вполне устраивал. Мол, раз уж зона "черная", то надо с этим смириться и использовать в своих интересах. А какой для начальника лагеря интерес? Прежде всего - орднунг. То есть порядок и дисциплина. Чтобы никто из осужденных жалоб не писал, не бунтовал и прочей дурью не маялся. При Сумраке дисциплина железная - каждый зэк свое место знает. Как-никак знаковая фигура в лагерном истеблишменте. Но и Сумрак не из любви к администрации мужиков и блатных строит. А для послабления режима, дабы цирики не беспредельничали. Одним словом, взаимовыгодное сотрудничество при классовом антагонизме.
У Гладких же с положенцем отношения не заладились. Федор Васильевич до этого никогда не работал на "черных" зонах - исключительно на "красных", где власть держит администрация. Придя сюда, он по привычке решил показать положенцу, кто есть ху, и взял неверный тон. "Будешь, зэчара, делать, как я скажу! Иначе в ШИЗО и СУС "грев" перекрою, тебя твои же кореша порвут".
Сумрак в полемику не вступал. Усмехнулся и, посмотрев куму в глаза, спокойно ответил: "Ну, попробуй". Пробовать Федор Васильевич не рискнул. У Сумрака был нехороший взгляд и такой же нехороший тон. Слишком нехороший. От которого тараканы на стенах дохнут…
Когда Шамаев исчез за дверью, Гладких вернул фотографию Кольцова в дело.
"Вот и вся проблема… Компромат - великая вещь. Безотказная, как автомат Калашникова. И надежнее денег. Готовьтесь стать матерью-героем, уважаемый коллега…"