Всего за 253 руб. Купить полную версию
Но когда-нибудь ты совершенно одна,
Будут сумерки в тихом и прибранном доме,
Подойдешь к телефону смертельно бледна
И отыщешь затерянный в памяти номер.
И ответит тебе чей-то голос глухой:
"Он ехал давно, нет и адреса даже".
И тогда ты заплачешь "Единственный мой!
Как тебя возвратить, дорогая пропажа!"
Голос певца был чуть хрипловатый, но удивительно красивый, и последний куплет он спел с необыкновенным чувством.
– Браво!
– Бис!
– Давай!
– Еще!
Глеб выдернул из кармана куртки пачку кредиток, вспрыгнул на эстраду и положил их на крышку рояля.
Одна из девиц Баронессы по ее приказанию тоже отнесла деньги.
Блюмкин встал, вытер глаза, поднялся на эстраду, снял с пальца перстень с черным камнем и надел на руку певцу.
Зал безумствовал.
В это время вошел Арнаутов с неизменным скептическим выражением лица.
Он подошел к Леонидову.
– Здравствуйте, Олег.
– Добрый вечер, Павел Сергеевич.
– Что за дикий ажиотаж?
– Певец прекрасный, исполнил славный шансон Вертинского.
– Саша сошел бы с ума от радости, увидев, как принимают его пошлятину.
– Вы неправы, очень милые слова и мелодия прекрасная.
– Олег, когда я шел сюда…
За их спиной неслышно возник Блюмкин.
– Так вот, – продолжал Арнаутов, – очень милый молодой человек передал для Вас записку.
Арнаутов протянул Леонидову свернутый вдвое листок.
– Что за человек? – спросил Леонидов.
– Не старый, в форме железнодорожника. Сказал, что не хочет подниматься, мол, здесь есть человек, который может устроить ему неприятности.
"Товарищ Леонидов, я располагаю материалов, который заинтересует Вас. Он касается мздоимства на Белорусско-Балтийской дороге.
Инженер Сомов"
– Любопытно, кого боится в этом зале инженер Сомов, и что это за история.
Леонидов взял со стула пальто.
– Возьми браунинг, – вытащил из кармана пистолет Блюмкин, – мало ли что.
– Да кому я нужен. Чтобы меня ухлопать, не нужно придумывать столь экзотический повод. Я скоро.
Камергерский переулок.
На улице было темно, горел один фонарь на противоположной стороне Камергерского переулка.
Никого.
Таинственного Сомова у входа не было.
Леонидов зашел за угол и крикнул:
– Господин Сомов!
– Не надо кричать, – раздался голос за спиной.
Олег обернулся.
Напротив стояли двое, в тусклом свете фонаря он различил маузеры.
– Может, будем говорить по-французски? – спросил Леонидов.
– Конечно, у Вас парижский акцент.
– Ну и что вам надо?
– Господин репортер так красочно описал нас, что мы решили, что ему просто необходимо испытать все на своей шкуре.
Леонидов прикинул. Двое стояли рядом, значит, шанс был.
– Вы снимаете пальто, костюм, туфли и в одном белье возвращаетесь в Вашу помойку "Домино".
– Я могу оставить себе папиросы?
– Сделайте одолжение.
Леонидов опустил правую руку в карман, сжал кастет.
Сделал вид, что расстегивает пальто, шагнул.
Крайнего он ударил левой рукой по маузеру.
Тот выстрелил, выбил искры из булыжника и отлетел.
Правым кулаком он достал второго.
Тот рухнул как подкошенный.
Бандит пытался поднять маузер, но Леонидов ударил его ногой в лицо.
Тот отлетел.
Олег понял оружие.
"Француз" бежал в темному двора.
Леонидов вскинул маузер.
– Получи, твою мать.
И выпустил всю обойму ему в спину.
Кафе "Домино".
Блюмкин услышал выстрелы.
– Ребята, так Олега кончают!
Он выдернул браунинг и бросился к дверям.
За ним рванули все: Мариенгоф, Сергей Есенин, актеры.
Камергерский переулок.
Блюмкин выскочил на улицу и выстрелил в воздух.
– Все стоять! ЧК!
– Я и так стою, Яша, – ответил Олег.
Он склонился над телом человека в железнодорожной шинели.
– Живой? – хищно спросил Блюмкин.
– Живой, а второй ушел в проходные. Толя, поднимись наверх, спроси, нет ли врага.
Через полчаса появился Тыльнер с оперативниками.
Подом подъехал автомобиль с чекистами.
– Но ты его и уделал, Олег, – покачал головой Мартынов, – сейчас в больницу повезем.
Больница.
В коридор вышел профессор. Его ждали Манцев, Мартынов, Тыльнер, Блюмкин и Леонидов.
– Кто его так? – спросил профессор.
– Я, – ответил Леонидов.
– Ну и ручка у Вас. Сломана челюсть, разорвана щека. Наложили шину.
– Его можно допросить?
– Пока нет, он только мычит.
– Мартынов, поставь двух ребят для охраны, – приказал Манцев.
Он открыл дверь палаты, увидел человека с головой-коконом.
– Серьезно Вы его, Олег Алексеевич.
– Не люблю, когда меня раздевают.
– Да кто ж это любит, – засмеялся Мартынов, – ты, Олег, и стреляешь неплохо – второго-то подранил, наши следы крови нашли, сейчас мои трясут всех часто практикующих врачей и больницы.
– Они хотели рассчитаться с Вами за статью, это к гадалке не ходи, – вмешался Тыльнер. – А Вы напишите о сегодняшнем инциденте.
– А что, – обрадовался Леонидов, – и напишу, более того, приглашу следующих разобраться со мной.
– А вот этого, Олег Алексеевич, не надо. Пошли на улицу, а то здесь курить нельзя.
Двор больницы был освещен тремя дуговыми фонарями, так что было вполне светло.
Все закурили.
– Вот что, Олег Алексеевич, гусей дразнить не надо. Вы же не гвардейский поручик, чтобы вызывать их на дуэль. Вы нам помогли необычайно. К сожалению, ни я, ни Уголовный розыск не может приставить к Вам охрану. Поэтому Вам придется носить оружие.
– Василий Николаевич, – замахал руками Леонидов.
– Все, – твердо сказал Манцев, – без дискуссий, время военное. Выдай ему оружие, Яков.
– Держи, друг, – Мартынов протянул Леонидову небольшую кобуру. – Бельгийский Браунинг N9 и к нему две запасных обоймы.
– А разрешение?
– Завтра у тебя будет. Не думал я, что ты такой формалист.
– Вот завтра я и возьму ствол, – твердо ответил Леонидов.
Квартира Леонидова.
Тело женщины в тусклом свете рождающегося утра было особенно прекрасным.
Лена сидела к нему спиной и расчесывала свои роскошные волосы.
– Господи, Олег, ты бы хоть зеркало человеческое завел, твое больше напоминает огрызок.
– Непременно, милая, к следующему разу заведу.
– А следующего раза здесь не будет, Олеженька.
– Не понял?
– У меня такое впечатление, что мы любим втроем.
– Что ты несешь?
– Весьма элегантное определение. Твоя поганая кошка всю ночь скреблась и выла.
– Лена, она привыкла спать в комнате…
– Не говори чушь. Короче, или я, или это противное животное. Или сними номер в "Метрополе" – Яша Блюмкин тебе поможет.
– Уже Яша?
– Да, он прелестный человек, кстати, Яша рассказал мне, что организовали Госкино 19 декабря, и тебе предлагают там весьма солидную должность. Машину, квартиру, положение в обществе, а ты отказался. Сошел с ума? Держать в руках весь кинематограф…
– Да, предлагали, – перебил ее Олег, – но пойми, я не чиновник, я журналист.
– Отказаться от большого оклада, пайка, машины и до старости бегать по городу, разыскивая сплетни? Ты уже не мальчик, Олег?
Леонидов взял с тумбочки пачку папирос. Закурил.
– Опять эта солдатская привычка курить натощак, – со злобными интонациями сказала Лена.
За дверью заскреблась, заплакала Нюша.
– Опять эта гадость. Выкинь ее на улицу, – внезапно голос ее сорвался на крик.
– Спокойнее, Лена, спокойнее. Побереги эмоции для сцены. И запомни – Нюша будет жить здесь, никаким начальником я быть не хочу.
– А что же ты хочешь? – голос актрис прозвучал весьма иронично.
– Я журналист, я живу в удивительно интересное время. Оно стремительно и прекрасно…
– Чем же? – закричала Лена.
– Людьми, характерами, событиями, я хочу написать новую книгу.
– О том, как на углу Камергерского дрался с жуликами. "Повести Белкина" были, теперь очередь "Повестей Леонидова".
– Не надо меня сравнивать с Пушкиным. Я сам по себе, и повести мои будут не о Сильвио, а о других.
– О твоих дружках – пьяницах и скандалистах.
Лена начала одеваться.
Торопливо и злобно.
– Выпьешь кофе?
– Нет уж, премного Вам благодарна. Застегни пуговицы сзади.
Олег застегнул.
– Я мечтала о встречи с тобой. С тем прошлым, с человеком, который был украшением любой светской компании. И что я увидела?
В голосе ее прозвучали театрально-трагические нотки.
– Не хочу тебя обижать, – Олег надел халат. – Но то светское общество, украшением которого мне довелось быть, уплыло из Крыма на пароходе.
– Только без намеков. Высшее общество есть везде. Оно существует и сейчас, но не для таких, как ты.
Леонидов с удивлением посмотрел на нее.
– Ты, по-моему, мягко говоря, неделикатна со мной.
– Лекарство, которым лечат болезнь, всегда горько!
Лена сняла бархатную шубку с меховой оторочкой.
Леонидов хотел помочь ей одеться.
Она вырвала шубку.
– Не надо. Галантность не совместима с положением пролетарского журналиста.
Она оделась, пошла к двери. Обернулась.