Всего за 253 руб. Купить полную версию
Лапшин.
Лапшин, удобно устроившись в кресле, читал газету.
Прочел. Положил на стол. Закурил.
– Мама! Мама!
– Чего тебе?
Раздался приглушенный голос.
– Зайди ко мне.
Открылась дверь и зашла баронесса.
– Что ты, миленький?
– Газету читала?
– Конечно. Молодец Леонидов – и мужчина видный, и пишет занятно.
– Жаль, что я французского не знаю, – вздохнул Лапшин.
– А то что бы?
– Я под их марку погулял бы красиво.
– У нас другие дела, Афоня, совсем другие. Сонькин воздыхатель говорит, что с тобой повидаться хочет.
Лапшин вскочил.
– Это дело. Пора нам сваливать, мама, ох пора…
– А куда спешить. Чекистам я нужна…
– Пока нужна.
– Ничего. Юрочка Саблин – моя гарантия.
– А как он уедет?
– Не уедет. В Москве квартиру присматривает, его адъютант сказал, что получит здесь должность. Что почтарю сказать?
– Завтра там же, где и в прошлый раз, в два часа.
Французы.
– Друзья, – Ольга подняла бокал, – за нас.
Все выпили.
– А теперь, дорогие мои, бывшие камер-пажи, лицеисты, правоведы. Знаете, почему появилась эта статья?
Все с недоумением глядели на нее.
– Нас хотят выманить из нашей норы. Хотят, чтобы мы активизировались. Поэтому всем переодеться и пока французский забыть.
Кафе "Домино".
Было два часа по полудню, и кафе "Домино" только что открыли.
Художники декорировали маленькую эстраду, ими распоряжался Анатолий Мариенгоф.
– Колечка, этот задничек подними, это очень важно. Ты понимаешь, что читать сегодня будет Володя Маяковский…
Виктор Лепницкий вошел, постоял, посмотрел и сел в далшьний угол за столик.
– Не нравится, Витя, – крикнул Мариенгоф.
– Нет, я вашего Маяковского не выношу, поэтому и поесть пришел днем.
– Ты безнадежен, но могу тебя обрадовать, я посмотрел твою рукопись "Под аркой Главного штаба". Буду рекомендовать.
– Спасибо, Толя.
– Рано благодарить, рано. Олег!
В кафе появился Леонидов.
– Привет, Анатолий, масштабно задумали. Весьма.
– Тебе правда нравится?
– Серьезно. О господин потерпевший, – Леонидов направился к столу Лепницкого.
– Позволишь присесть?
– Конечно, только угощать тебя нечем, еле наскреб на обед.
– Спасибо. Скажи мне, как ты оказался в компании деляг?
– Понимаешь, меня пригласила одна дама…
– Значит, Витя, ты за любовь пострадал.
– Можно и так сказать. Спасибо тебе, что не указал в статье мою фамилию.
– Пустое, – Олег посмотрел на часы.
Половина третьего.
– Ну удачи.
Он встал и направился к двери.
Блюмкин и Арнаутов.
Кабинет Блюмкина был небольшой и заставленный громоздкой мебелью.
Сам хозяин кабинета сидел за столом, а напротив писатель Арнаутов.
– Дорогой мэтр, нам поручили разобраться с Вашим заявление об отъезде за границу. Вы пишите, что уезжаете с творческим целями. Как это понять?
– В Риге готовится к изданию мое собрание сочинений в восьми томах, я должен быть там.
– Ну кто где должен быть, мы решим. А почему Вы не хотите издать свои книги здесь?
– Кто из будет издавать?
– Правительство пошло навстречу писателям, уже есть решение об открытии частных издательств. Дорогой мэтр, там с нашей помощью Вы издадите все, что душа пожелает.
– Когда это будет, – Арнаутов достал папиросу, – а пока, чтобы жить, я распродаю библиотеку…
– И в притонах играете в карты?
– Да, играю.
– Как же Вы, обремененный семьей, поедите в чужую страну, в чужой город?
– Я еду один. Жена и сын остаются в Москве.
– Это меняет дело. Сколько Вы собираетесь пробыть в Риге?
– Месяца три-четыре.
– Значит, собрание сочинений уже в работе?
– Да.
– Ну что же, я посмотрю, что смогу для Вас сделать, тем более, что Сережа Есенин просил меня Вам помочь.
– Спасибо ему, он хороший человек.
– Очень. Давайте Ваш пропуск.
Блюмкин подписал пропуск, протянул Арнаутову.
– Вы будете сегодня в "Домино"? Сам Маяковский читает.
– Конечно.
– Значит увидимся.
Арнаутов подошел к двери, но не успел раскрыть ее, как Блюмкин спросил, словно в спину выстрелил:
– В каких Вы отношениях с Митькой Рубинштейном?
Встреча.
Леонидов вошел в кафе и увидел Лену.
Она печально сидела за столиком, подперев кулачком щеку.
Она подняла глаза. Вскочила. Словно в кинематографе. Упал стул, и она побежала к нему, распахнув объятья.
И они прижались друг к другу.
И время остановилось.
Кафе "Домино".
В кафе "Домино" за двумя сдвинутыми столами сидели Олег Леонидов, Анатолий Мариенгоф, Сергей Есенин, Яков Блюмкин и актеры из Художественного театра.
– Скажи мне, Олежка, – Есенин поставил на стол бокал. Блюмкин тут же налил.
– Скажи мне, – продолжал Есенин, – ты так долго ждал свою Ленку, с мокрым задом по ее делам бегал, тетушке ее продукты с Сухаревки возил…
– Я не понимаю, Сережа, что ты имеешь в виду?
– Где она? Почему не разу я ее с тобой не видел? Почему, дружок мой добрый?
– Она себе положение делает, – вмешался в разговор актриса Таня, – много репетирует, а Константин Сергеевич разрешил ей досняться в фильме, говорят, очень интересно получается.
– Это не ответ, – Есенин упрямо крутанул золотым снопом волос, – что нашей компании сторониться, что скажешь, Олег?
– А что мне сказать, не нравится ей "Домино" во и все.
– А когда-то нравилось, – Мариенгоф отпил из чашечки.
– Что делать, – сказал один из актеров, – барышня возвращает утраченное положение.
– Зачем ты так говоришь, Саша, – Татьяна возмутилась, – Лена Иратова талантливая, блестящая актриса, и ее положение вечно.
– Тебе неприятно все это слушать, – наклонился к Олегу Блюмкин, – скажи правду?
– А ты как думаешь?
– Думаю, неприятно.
– Правильно.
– Олег, – Блюмкин обнял Леонидова за плечи, – головушка отчаянная, это не самое большое горе.
– Послушайте, – вскипел Леонидов, – вы так мне сочувствуете, как будто что-то знаете. Если это так, то вы просто обязаны сказать мне.
– Успокойся, – благородный отец обнял Леонидова, у Ленки все идет как надо. Константин Сергеевич очень ею доволен, она за несколько дней стала примою, фильма ее идет на ура. Сам Луночарский отсматривал отснятый материал и сказал, что получается первая революционная трагедия, и Иратову хвалил. Знаешь, на чем держится театр?
– Нет.
– На зависти. Вот и поползли слушки да сплетни. Успокойся.
– Попытаюсь, – Леонидов закурил.
– И запомни, чем трагичнее ты будешь воспринимать эти разговоры, тем чаще они будут возникать.
– Спасибо за совет, постараюсь.
– Вот уж постарайся, брат.
На эстраду поднялся человек в синем плаще до пят с серебряными разводами и высоком колпаке, усыпанном звездами.
– Дорогие коллеги, друзья. К вам пришел в гости театр-варьете "Синее Домино". Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Здорово.
– Салют.
– Привет "Синему Домино".
Разноголосно ответил зал.
– Друзья. Я хочу предложить вашему вниманию прекрасного артиста Вадима Орг. Он один – группа любимых вами певцов.
В зал заглянул Лещинский, осмотрелся и скрылся в дверях.
На эстраду поднялся человек в костюме Пьеро.
Огромные густо подведенные глаза грустно посмотрели в зал.
Он поклонился.
Зал вспыхнул аплодисментами.
– Друзья, – сказал Пьеро, – я много лет дружил с Сашей Вертинским. Мы были с ним на Юге. Но он уехал, а я вернулся домой. Когда мы пели за ширмой, слушатели частенько путали нас. Сейчас я исполню вам романс Александра Вертинского, который вы, наверняка, не слышали – "Дорогая пропажа".
Зал зааплодировал.
Артист подошел к роялю. Пробежал по клавишам, проверил настройку и, прежде чем набрать первый аккорд, повернулся к залу.
– Друзья, первый куплет я спародирую Сашу, а остальное буду петь сам, уж больно мне нравится романс.
Он несколько секунд посидел молча и опустил руки на клавиши.
И внезапно зал кафе наполнил грассирующий голос Вертинского:
Самой сильной любви
Наступает конец.
Бесконечного счастья обрывается пряжа.
Что мне делать с тобой и с собой наконец,
Как тебя возвратить, дорогая пропажа.
Зал затих, истово слушая слова о несложившейся любви.
Баронесса за угловым столиком вытирала глаза платком, ее девицы утихли, замолчали люди в щеголеватой коже.
Блюмкин глубоко вздохнул, Олег посмотрел и увидел совсем другое лицо страшного чекиста, было печально.
А певец продолжал:
Будут годы лететь, как в степи поезда,
Будут длинные дни друг на друга похожи,
Без любви можно тоже пережить иногда,
Если сердце молчит и душа не тревожит.
– А теперь пою я, – объявил певец.