- Нет! Ничего нет! Товарищей у него здесь не было. Замкнутый он был, а те, кого опросили, тоже ничего понять не могут. Внутри у него что-то засело! Внутри! Может, и не психическая болезнь, как врачи сказали, но какой-то надлом, которого я не приметил и остальные воспитатели тоже. И в тот день все нормально было! Отработал смену, как положено, сдал книги в библиотеку, а потом пошел в…
- Не надо деталей, - тихо сказал Аркадий. - Они нам неприятны и ни о чем не скажут.
- Понятно, - кивнул капитан. - Ну, вещи его мы выслали матери, как положено… Черт побери, ведь за пару недель до освобождения человек на такое решился, вот что самое непонятное. Ума не приложу! Понятно было бы, когда в середине большого срока, когда в прошении отказали и еще сидеть да сидеть! Тут сам бы в петлю полез. В таком случае психологически все объяснимо.
- Ричард не был психом! - внятно сказал Борис.
- Это уж точно, - спокойно согласился капитан. - Башковитый был парень. В самодеятельности очень хорошо участвовал. Жизнь бы его могла очень красиво сложиться, очень.
Аркадий наклонился к столу и настойчиво произнес:
- Вадим Николаевич, а нельзя нам поговорить с кем-нибудь из его приятелей? Ведь с кем-то он посылки делил, кому-то закурить давал, не может того быть, чтоб Ричард вовсе в угол забился и рычал оттуда на людей. Мы же его хорошо знали. Ну да, дружбу с местным контингентом он не заводил, но кто-то, какой-то товарищ по несчастью должен был быть, поверьте и нашему лагерному опыту, чего уж там скрывать.
- Вообще-то, конечно, были приятели… Однако, встречаться вам с ними не положено… Но с другой стороны, если вы с кем потолкуете, то может, что-то и прояснится в этом безнадежном деле. Так ведь?
- Так, так! - нервно крикнул Борис.
Капитан помешкал еще несколько секунд, потом встал и кивком позвал обоих за собой.
На скамейке, возле железной бочки, врытой в землю, под щитом с пожарным инвентарем сидел светловолосый, курносый парень с совершенно прозрачными глазами и чистой младенческой кожей. Услужливо и трепетно внимая, он уставился в лицо Борису, а тот впился в него полыхающими глазами и глухо чеканил слова:
- Бил его кто-нибудь? "Опустить", может, кто пожелал? Издевались? Пидоров у вас тут много?
- Нет! Нет! - торопливо ответил парень. - Что вы, брат! У нас никого не бьют. Иногда бывают стычки, но так, спокойно… Может раньше, когда меня еще здесь не было… Но при мне… я полгода с Ричардом дружил, все было хорошо и спокойно. И его все очень уважали… Он благостный был, брат, очень благостный.
- А в последние дни? - жестко жал Борис. - Что-нибудь случилось?
Аркадий сидел рядом, откинувшись к стенке, закрыв глаза. Теплое солнце как будто разморило, усыпило его и, казалось, он даже не прислушивается к этому самодеятельному допросу.
- В последние дни, брат? - с робкой поспешностью переспросил парнишка. - В последние дни он светлый был. Как ангел. Попросил, чтоб я его молитве Христовой научил. Я научил. Он повторил, а потом засмеялся и говорит: "Жизнь, Ванюша, не имеет никакого смысла. Ни здесь, ни в загробном мире". А после ужина пошел и…
- Об этом тебя не спрашивают! - оборвал Борис. - Как ты его понял, почему жизнь не имеет смысла?
- Неправду он сказал, брат, - улыбнулся Ванюша. - Бог дал человеку жизнь, значит в ней смысл есть по Его воле. Не дело человека против воли Господа идти.
- Приехали! - рявкнул Борис, а Аркадий лениво открыл глаза и спросил негромко, с сожалением в голосе:
- Тяжко тебе, наверное, Ваня, тяжело здесь дни коротать?
- Нет, брат! - строптиво ответил парень и даже засмеялся. - Мне везде легко. Что судьбой суждено, на то роптать не след. Мы с ребятами памятник ему поставили. Я крест Христов хотел над местом упокоения воздвигнуть, но не разрешили, а потом и нельзя ведь - он сам себя жизни решил, что богопротивно. Но он просветленный умер, всех простил.
- Откуда ты это знаешь, что он всех простил? - ощетинился Борис.
- Я не знаю, брат. Я чувствую.
Аркадий неторопливо поднялся со скамьи.
- Долго тебе еще здесь срок тянуть, брат Ванюшка?
- Три годочка без малого, - ответил тот и ласково тронул Бориса за локоть, заглянул ему в глаза. - Братья, мне кажется, вы хотите повинных в смерти Ричарда покарать, распнуть их?
Борис криво усмехнулся и издевательски сказал:
- Четвертовать их будем, братишка! Зонтик в задницы им вставим, там раскроем и назад с кишками вытянем!
В кроличьих, бесцветных глазах Ванюшки мелькнул не страх, но глубокое, убежденное осуждение.
- Вражья кровь не даст отмщения, брат. Истину приносит доброта и прощение всякого зла и святотатства.
- Ладно, братан! - Борис презрительно хлопнул его рукой по плечу. - Пусть эти ветхие идеи помогут тебе досидеть до конца срока без приключений.
- Подождите! - торопливо сказал Ванюшка, оглянулся, сунул руку под куртку, вытащил небольшой пакет, обернутый в газету и подал Борису. - Это письма, которые получал здесь Ричард. Мне удалось их похитить, чтобы их не читали казенные люди… Красть греховно, но эти письма нужны только близким, а не тюремщикам.
Аркадий взял пакет и сунул его за пазуху.
Борис дружески сунул Ванюшке кулак под ребра.
- Иногда ты не так глуп, как корячишься. Бывай.
Он догнал Аркадия и спросил с интересом:
- От кого это Ричард мог получить столько писем с воли?
Аркадий пожал плечами.
- От моей жены, конечно. От кого же еще?
Борис в изумлении покосился на него, но сдержался и ничего не сказал.
Кладбище было запущенным, жутковатым: железное равнодушие оград вокруг могил и молчание потемневших, позеленевших надгробий. Вокруг висели и валялись пожухлые бумажные цветы, засохшая трава, жестяные венки.
По извилистой тропе перед Борисом поспешно трусил мужик неопределенного возраста в портках, висевших на нем мешком.
Аркадий приотстал от них, с раздраженной скукой оглядывая кладбище.
Когда-то Ричард смеялся и говорил, что его похоронят в двадцать первом веке на Арлингтонском кладбище. Судьба распорядилась иначе.
Мужик в обвислых штанах оглядывался и бойко приговаривал.
- Так, соколы, так… Это тридцать второй участок, а вон там и тридцать третий… У нас вкругаля порядок, все пронумеровано, а как иначе? Так, вот сорок вторая, а вот и ваша - сорок четвертая!
Борис взглянул на деревянную пирамидку над холмиком - ни креста, ни звезды. Лишь выжженная на дереве фамилия и даты рождения и смерти.
- Спасибо, дед. - сказал Борис, извлек металлическую литровую фляжку, стаканчик, отвинтил пробку, налил, подал проводнику. - Выпей… Пей и иди отсюда.
- Ясненько, ясненько! - проводник с чувством принял стаканчик, радостно опрокинув его в пасть, и одобрительно сказал: - Хороша, чертовка! Сразу видно, что из Московии!.. А за живых-то тоже полагается капелюшечку?
Борис молча налил вторую порцию, попрошайка проглотил ее, собрался было еще что-то поведать, но ударился о мрачные глаза Бориса и раздумал.
- Благодарствуйте, господа, благодарствуйте.
С этим и потрусил обратно к своей ветхой сторожке.
Аркадий неторопливо расстелил в ногах могилы большое полотенце, разложил на нем нехитрую закуску и принялся бродить вокруг, собирая сучья. На боковой аллее нашел сухое бревно. В переметной суме у него был топорик, и он разрубил полено на несколько частей.
Борис, подавленно сидевший у могилы, поднял голову:
- Ты что, костер, что ли, мастыришь?
- Да. Ричард любил костры. А у меня в полиэтиленовом пакете шашлык замоченный.
- Да как-то на кладбище костер, шашлык… - заколебался Борис.
- Чушь это, - равнодушно ответил Аркадий. - Никто не обидится. А мы и за них выпьем, помянем всех, кто здесь лежит.
Шашлыки они жарили на открытом пламени и уже через пятнадцать минут мясо зарозовело и покрылось хрустящей корочкой.
Одну свечу укрепили в головах могилы, вторую поставили на полотенце, налили водки в три стакана, и Аркадий сказал.
- Да примет Господь твою наивную душу, Ричард. Ты в Бога верил, да воздастся тебе по вере твоей.
- Мир праху твоему, - еле слышно произнес Борис, и они выпили по стакану до дна.
Сильный порыв холодного ветра закачал вершины старых деревьев над их головами, и все кладбище наполнилось могучим шепотом густых крон.
- Он нас услышал, - улыбнулся Аркадий.
- Да, - кивнул Борис. - А раз услышал, то разреши и я скажу ему свое слово.
- Давай, - буднично сказал Аркадий.
Борис встал над могилой в полный рост, и неожиданно в руках его оказалась театральная шпага Ричарда. Перехватив ее двумя руками - за эфес и за колющее жало, Борис несколько раз упруго согнул гибкий клинок в дугу, словно готовился к бою, закрыл глаза и заговорил глухо, жутковато.
- Вот мы и пришли к тебе, Ричард… Опоздали, но пришли… Ты спи спокойно, раз так получилось. Мы сведем за тебя все счеты. Этим падлам так станет страшно, что они станут мечтать о смерти! Сто раз пожалеют, что на свет родились. Кровью будут блевать. Спи спокойно! Клянемся тебе на твоем клинке! - он поцеловал шпагу, протянул ее Аркадию - тот коснулся губами холодной стали. Борис вскинул шпагу вверх, а затем одним движением переломил ее пополам, упал на колени, руками выкопал в могиле яму и глубоко погрузил в нее обломки шпаги. Судорожно закопал ямку и пробормотал:
- Жди нас, Ричард. Просто так, в ничто твоя жизнь не уйдет. За нее заплатят, кто надо. Рано или поздно мы с тобой встретимся и отчитаемся за все.
Аркадий молчал, задумчиво глядя на костер, потом покосился на обессилевшего друга и молча взялся за фляжку.