Солнце уже поднялось достаточно высоко, роса на траве подсохла, и когда мотоциклы покатились по песчаной дороге, за ними потянулся длинный желто-серый шлейф пыли.
Впереди показалась водокачка, чуть выше, на пригорке - полуразрушенная церковь, а между ними небольшой поселок.
Они остановили пышущие жаром мотоциклы около покосившихся ворот, слезли с седел, скинули шлемы и оглянулись.
Поселок едва просыпался - была суббота и даже крестьяне не спешили в поля.
Борис заглянул через забор. На подворье перед небольшим аккуратненьким домиком никого не было видно.
У собачьей будки, прижатой к высокому крыльцу, прогнила и провалилась крыша, видать, собак здесь давно не держали.
Из-за дома послышались звуки мерных рубящих ударов.
- Анна Федоровна! - крикнул Борис. - Это мы!
Ему никто не ответил, удары не стихали.
- Пошли, - сказал Аркадий и открыл калитку.
Ориентируясь на звуки, они обогнули угол дома, прошли мимо сарая и оказались под навесом.
Спиной к ним у длинного стола стояла широкоплечая, приземистая женщина. В ее фигуре ощущалась мужская сила. Перед ней на столе распростерлась уже обезглавленная туша свиньи. А голова лежала на земле, скалила зубы и, казалось, с улыбкой смотрела на мир слегка прикрытыми глазами.
Женщина продолжала разделывать тушу топориком с широким сверкающим лезвием. Она ритмично и сильно рубила по хрящам и позвонкам и каждый удар сопровождался коротким и резким хрустом.
- Анна Федоровна! - все с той же праздничной радостью в голосе позвал Борис. - Это мы приехали!
Женщина вздрогнула всем своим сильным, крупным телом, выронила топор, быстро наклонилась и подхватила его, а потом медленно повернулась.
У нее были совершенно пустые глаза, а на застывшем, как посмертная гипсовая маска, лице ничего не отражалось. Совсем ничего.
- Что случилось? - пугаясь ее мертвого взгляда и оседая, спросил Борис. - Ричард… Он еще не вернулся?
- Боря? Аркашенька? - она смотрела на обоих, словно пыталась узнать, воскресить в памяти эти лица и понять, чем же эти люди связаны с ней.
- Здравствуйте, Анна Федоровна. - улыбнулся Аркадий. - Мы вернулись. А Ричард, он что, где-нибудь задержался?
Аркадий уже понимал, что вопрос не имеет смысла, что Ричард не задержался и не мог задержаться…
- Ричард? - повторила она. - Нет. Не задержался. Он не вернется. Никогда больше не вернется. Никогда…
- Как это - никогда?! - Борис закричал от страха, кинулся к ней, схватил за плечи. - Как никогда не вернется?! Ему что, добавили срок?
- Нет, Коля… Его больше нет на свете.
Аркадий шагнул вперед, быстро и мягко отодвинул друга в сторону, тронул женщину за руку.
- Анна Федоровна, это мы приехали. К Ричарду. Это мы, Борис и Аркадий. Где Ричард?
Проблеск сознания мелькнул в ее глазах.
- Да, это вы… А Ричарда нет, он умер…. Руки на себя наложил… За две недели, за две недели до конца… До воли.
Она отвернулась и снова взмахнула топором, от сильного удара во все стороны брызнули холодная кровь и кусочки костей.
Но потом вдруг отбросила топор, повернулась и вновь пристально посмотрела на них.
- Да. Ведь это вы. Пойдемте в дом. Посидим, помянем…
В парадной комнате было тихо. Все трое подавленно сидели у скудно накрытого стола. В клетке, подвешенной у окна, прыгали по жердочкам два волнистых попугайчика и чирикали.
- Написали… Психическое расстройство. Глубокая депрессия, - сказала мертвым голосом Анна Федоровна, в ней уже все перегорело - и боль, и страх, и горе.
- Знакомо, - сквозь зубы буркнул Борис. - Всем так пишут.
Аркадий осторожно тронул женщину за локоть.
- А в его последнем письме домой… что-нибудь было?
- Нет. Как обычно. Смешное письмо… Он ведь был такой веселый. Часто писал. - И без паузы, тем же механическим тоном она закончила: - Уезжайте ребята, все кончено. Простите меня, но уезжайте. Мне плохо с вами.
- Да, конечно! - Борис резко встал. - А вам, Анна Федоровна, ничего не надо? По хозяйству? Дров привезти-наколоть? Или за картошкой.
- Ничего, ничего. Не надо уже ничего… Хотя, да. По-человечески надо. Вы же были как братья Ричарду. Подите сюда.
Она с трудом поднялась из-за стола, прошла через комнату и открыла узкие двери.
Небольшая комната с квадратным окном, в отличие от остальных помещений, выглядела "городской". Полированный письменный стол, застекленные книжные полки, электрическая пишущая машинка, жесткий аскетический диван. На стене, между портретами Пушкина и увеличенной фотографией М. Булгакова висел большой черный бархатный берет с пером и длинная театральная шпага с притупленным жалом.
Анна Федоровна ладонью стерла пыль с полировки стола и сказала:
- Возьмите что-нибудь на память…
Борис потянулся за шпагой.
- Можно, я ее возьму?
- Да. Конечно. И беретку возьми, она красивая. Он в ней на сцене представлял, в школе… Кого это?
- Гамлета, - угрюмо подсказал Аркадий.
- Да. Правильно… Смешно было. Я плакала.
Друзья вышли через калитку на улицу. Молча натянули на головы шлемы и оседлали мотоциклы.
Борис обернулся. Дом за забором казался совершенно пустым, вымершим, словно там вообще никого не было.
Борис запустил мотор и с места рванулся по улице.
Аркадий неторопливо и глубоко вздохнул, аккуратно приладился к рулю и седлу, завел машину и потихоньку тронулся с места. Потом набрал скорость, догоняя друга.
Тем же вечером Аркадий, не спеша, собирался в дорогу. В две объемистые сумки, которые крепятся позади мотоциклиста, укладывал свитер, завернутый в пластиковую пленку костюм, туфли. В другую положил плотный брезентовый плащ.
Людмила сидела у обеденного стола, держала на руках ребенка и ничего не говорила, молча и безразлично наблюдая за сборами мужа.
- Пожалуй, все, - сказал Аркадий, затягивая сумки ремнями.
Людмила сухо спросила:
- Зачем вам туда ехать? Ведь все ясно. И ничего не поправить.
- Ага, - вяло ответил Аркадий. - Мы хотим побывать на его могиле.
- Да. Извини. - Она нахмурилась. - Конечно, так надо.
Аркадий перекинул сумки через плечо, одним движением погладил по голове жену и сына, расплылся в улыбке и извиняющимся тоном сказал:
- С Богом! Мы быстро обернемся.
Дверь за ним захлопнулась без стука.
Людмила сразу беззвучно заплакала, только плечи у нее вздрагивали.
Ребенок заволновался.
- Тихо, миленький, тихо, - сказала она, обнимая его. - Твой папа умер. Ты его никогда, понимаешь, никогда не увидишь. И даже не узнаешь, кто был твой папа…
Они проскочили клиновидную развязку Московской кольцевой дороги под вечер, когда западная кромка неба была еще чуть светлой, а на восточной уже зажигались первые звезды.
Оба в тяжелых кожаных доспехах, с глухими шлемами на головах, при больших походных сумках, притороченных за спиной, они ровно и плавно набирали скорость, уже не хулиганили, не стремились обогнать друг друга и, словно по натянутой ниточке, гнали машины на север.
Плавно увеличивая скорость на опустевшем и потемневшем шоссе, они улетали в ночь.
Потом включили дальний свет, и кинжальный свет фар вырвал из тьмы узкий сектор летящей навстречу дороги.
Они слились со своими машинами как кентавры, у которых вместо четырех копыт было два колеса.
Останавливались только для заправки, заливали бензин, не разговаривая друг с другом, снова седлали своих стальных коней и опять ревела навстречу дорога и мощно, безостановочно грохотали двигатели мотоциклов.
Когда заалела восточная кромка горизонта, моторы все так же мерно и мощно гудели, все так же накручивались на колеса километры, а в низинах разлетались во все стороны клочья тумана, тускло серебрившегося над поймой.
Этот день, - а может быть, наступил уже следующий, ведь они оба потеряли чувство времени - застал их на узкой песчаной дороге, вьющейся посредине нескончаемого болота с очень чахлой низкорослой растительностью.
Немолодой капитан в форме войск МВД, не вставая из-за стола, глядел на сидевших перед ним парней неприветливо, не скрывая того, что их визит тяготит его, совершенно не нужен, нелеп и ничего, кроме огорчений, никому принести не может.
Он хлопнул себя по плечу и сказал напористо:
- Видите здесь на погонах четыре звездочки? А еще месяц назад была одна! Зато большая, при двух просветах, потому как я был майор! - он болезненно поморщился, словно звезды на плечах впивались ему в кожу. - И звезда эта исчезла из-за смерти вашего Ричарда. Ну да, мои чины и звания, понятно, ерунда, по сравнению с тем, что человека не стало. Однако, прямо вам скажу, что моей вины в этой смерти нет. Я кому хочешь, хоть его матери, могу прямо в глаза смотреть.
Аркадий безучастно спросил:
- А что вы сами думаете о причинах смерти Ричарда?
- Да нет никаких причин! - с откровенной тоской надрывно возопил капитан. - Не нашли! Две комиссии работали. И внутренняя искала и сверху три раза приезжали! У нас хорошие, примерные лагеря, нет у нас никакого этого беспредела и гомосеки у нас бал здесь не правят!
- Так что же, по вашему, - жестко спросил Борис, - человек повесился без всяких причин? Пошутить, поиграть ему вздумалось? Ни письма не оставил, ни записки, ни товарищу ничего не сказал?