- Нет, - ответила она. - Я сама бесконечно поражена случившимся.
- Вы не допускаете, что он предпринял ограбление на пари? Быть может, ваш муж - азартный, лютый спорщик?
- Да что вы! Он человек академического склада!
- В карты, на ипподроме не играл?
- Никогда!
- А то ведь знаете подлый закон: карточный долг - святой долг! Из-за него приличные люди нередко попадали в безвыходные ситуации.
- Ян Петрович не отличит валета от туза, - убежденно сказала Дора Михайловна.
- Значит, он никому не мог быть должен? Из него не выбивали долги?
- Этого я не знаю, но знаю, что он не мог наделать долгов! - слегка раздражаясь, возразила она. - Финансовая сторона жизни в моих руках. У него просто нет расходов на стороне!
Следователь неловко улыбнулся.
- Нам остается только предположить, что он пошутил.
- У него плохо с чувством юмора, - снисходительно ответила Дора Михайловна. - Вы же его видели.
- Да, на шутника он мало похож. Ладно, - сдался следователь. - Ничего лучшего, чем отправить вашего мужа на обследование в институт Сербского, мы не придумали. Девяносто девять шансов из ста, что установят временное затмение рассудка, связанное с перенапряжением на работе, весенней депрессией и тому подобное. Немного полечат и вернут домой.
Дора Михайловна вспыхнула, вздрогнула и забыла про четко составленный план защиты.
- Это хорошо… Но ведь говорили, что у него было оружие. Боевое оружие. А за его хранение и применение могут также привлечь к суду, я ведь тоже кое-что понимаю, - и тут же поправилась испуганно: - В доме я никогда никакого оружия не видала!
Тяжело вздохнув, следователь неторопливо открыл страшный сейф. Яна Петровича внутри, конечно, не обнаружилось, зато со средней полки следователь снял тяжелый пистолет ТТ и стукнул им по столу.
- Этим пистолетом только гвозди забивать. Один чехол, залитый свинцом. И кое-как прилаженный механизм предохранителя.
- Так это не пистолет?
- Макет. Игрушка. Странно, что он им пользовался…
- Да он же не пользовался! - заторопилась Дора Михайловна. - Он только должен был испугать и все такое прочее, чтоб получилось как по-настоящему.
Следователь вскинул на нее посерьезневшие глаза.
- Должен был испугать? Простите, что вы хотите этим сказать, Дора Михайловна?
Ей захотелось клещами вырвать собственный язык или перерезать горло, чтоб не болтать лишнего.
- Да нет же, нет! Я ничего такого не хочу сказать! Наверное, он устроил эту шутку на пари, вот и взял игрушку, а не оружие.
- Значит, все-таки шутка на пари?
- Я так предполагаю из ваших слов, не более того, - змеей выкручивалась Дора Михайловна, четко понимая, что все более увязает в трясине, из которой ей не выкарабкаться. Велено же было на все отвечать: "Ничего не знаю, ничего не предполагаю!"
- Да, - закручинился следователь. - Не хотите вы помочь следствию.
И тут Дора Михайловна неожиданно для себя осмелела. Словно молнией озаренная, она поняла, что никаких искренних, доверительных бесед в этих кабинетах никогда не происходит! Здесь всегда идет игра - кто кого переобманет, кто будет хитрей, изворотливей и смелей. Наивная душа Доры Михайловны отринула от себя все сомнения и бросилась в атаку.
- А почему это я должна помогать? Не будем лицемерить, Дмитрий Николаевич, все обвиняемые и свидетели защиты вовсе не желают, да и не должны помогать следствию. Дело преступника - увернуться от наказания! Взять банк и остаться на свободе! Мой Ян Петрович, конечно, не преступник, но коли попал в такой переплет, то надо соблюдать правила игры, я так это понимаю. Истину пусть ищет судья. И не мучьте меня больше, пожалуйста. Я ничего не скажу… Потому что ничего не знаю.
Он негромко засмеялся.
- Вот на этой платформе, Дора Михайловна, и надо было стоять прочно, как скала. Но мучить вас я не намерен. Ян Петрович социальной опасности не представляет, даже если у него временно поехала крыша. С моей точки зрения, произошел какой-то фарс, какую-то оперетку разыграли, и в ней вашему мужу отвели не главную роль. А уж вовсе неофициально скажу вам… В этом деле что-то не так. Это не временное затмение разума, не сумеречное состояние души и не весеннее обострение вялотекущей шизофрении, как там объяснят психиатры, а нечто другое. И вы, лично вы, истину знаете, в этом я уверен… Но меня интересует только один-единственный ваш ответ, до конца искренний ответ… Может подобное повториться?
- Никогда!! - уверенно сказала Дора Михайловна и от волнения снова сделала ошибку. - Никогда и ни за что! Он расплатился по всем долгам! Наказание отменяет все счеты! Клянусь жизнью двоих своих детей и внука!
"Попалась, дура старая! - блеснуло у нее в мозгу. - Теперь конец!"
- Вот и хорошо, - улыбнулся, а потом засмеялся следователь. - Тогда до свидания.
Только на улице Дора Михайловна сообразила, что сказала слишком много, выдала мотивы поступков мужа, и для уточнения всех событий следователю надо было лишь разработать детали. Но это открытие ее совершенно не испугало. Кто сегодня будет искать детали в таком безобидном, как оказалось, деле? Все живы, деньги банка на месте, хранение оружия - отпало, а получилось попросту, что тихопомешанный профессор насмотрелся гангстерских фильмов и вдруг возомнил себя лихим грабителем. Вот и возникло в его мутном сознании стремление вернуться к детским мечтам, поискать в этих буднях какого-то перчика, ярких приключений. С мужчинами это бывает. Живописец Поль Гоген - уж за сорок лет ему было, бросил приличную службу, прекрасную семью и уехал на Таити, чтоб писать там свои картины и пьянствовать с туземками. Великий кормчий Мао на старости лет принялся кропать стишки, а не менее великий Карл Маркс незадолго до кончины собрался изучать русский язык, как будто не мог платить за качественные переводы. В старости мужики впадают в детство, вот почему Ян Петрович стал лихим разбойником, вернулся в маразм. Ей даже радостно стало на душе, она гордилась своим мужем.
Но охраннику банка, решила Дора Михайловна, все равно надо накрыть обильный стол с доброй выпивкой. За его трусость. За то, что не выстрелил, когда Ян Петрович покусился на банк.
Пестрый и шумный районный рынок словно ожил под летним солнцем после зимне-весенней спячки. Строго говоря, погоду здесь делали в основном свежие продукты-овощи и их производители-перекупщики, прибывшие из знойных южных краев, но и подмосковные фермеры лицом в грязь не ударили - торговали прошлогодней, уже изрядно попахивающей квашеной капустой да жеваными солеными огурцами.
Около овощных рядов Аркадий протянул Инне небольшую сумку и сказал:
- Овощей купишь, зелени разной. В пределах денег. Ананасов не надо. А я погляжу картошку, может быть, уже пошла молодая. Минут через сорок встречаемся у центрального входа.
Она взяла у него сумку и весело исчезла в густой и горластой толпе.
Молодой картошки, сколько ни таскался Аркадий между рядов, еще не было.
Поток покупателей вынес его к боковому входу и он остановился, привлеченный звуками музыки. В одном из ларьков, длинной шеренгой прижавшихся к ограде рынка, установили на крыше динамик и через него прокручивали для бодрости народные песни.
К музыке в любом ее виде Аркадий был равнодушен. Он присмотрелся к группе людей, толкавшихся около ларьков, и даже не к группе, а к человеку, стоявшему к нему спиной, коренастому, с красной загорелой шеей и лысой головой, едва прикрытой крошечной кепчонкой. Аркадий знал, что под кепчонкой должна была быть сверкающая, крепкая лысина. У человека были короткие крепкие ноги и длинные руки - классическая фигура знатока восточных боевых искусств.
Аркадий слегка отодвинулся за спины старушек, торговавших теплыми не по сезону вязаными вещами: носками, кофтами, шапочками.
Словно помогая Аркадию, коротконогий мужчина скинул кепочку и обмахнул ею лицо. Лица его анфас Аркадий еще не видел, но лысина сверкнула, как позолоченный церковный купол.
Мужчина надел кепочку и сунулся головой и плечами в окошечко ларька, словно хотел влезть внутрь. Он что-то подал в окошко или принял в свои руки, затем оттолкнулся от ларька, повернулся, и Аркадий увидел круглое мясистое лицо, нос картошкой, тугие розовые щеки, ясные глаза, хотя Ломакину Виктору Львовичу было уже под шестьдесят. Ведь известно, что регулярные занятия спортом и китайской гимнастикой по системе "ушу" всегда дают омолаживающий эффект.
Аркадий медленно отвернулся и пошел стороной, боком и мимо, но каким-то третьим глазом не выпускал Ломакина из вида. Одновременно запомнил, в какой ларек совался Виктор Львович. Там торговали кассетами для видеомагнитофонов. Иностранными и отечественными. С записями и пустыми.
И второй ларек, куда через несколько минут сунулся Ломакин, вел торговлю тем же товаром.
Аркадий перешагнул через лук-укроп, разложенный прямо на земле на газетке, и направился к Ломакину.
Неизвестно, был ли у Виктора Львовича третий глаз на затылке, но он круто обернулся, когда Аркадий мог уже дотянуться до него рукой.
Обернулся и посмотрел в упор - настороженно, подозрительно. По вспыхнувших в его зрачках огням Аркадий сразу понял, что его узнали, узнали и испугались. Он улыбнулся как можно приветливей и добродушней, но Ломакин вдруг пригнулся, сделал неуловимое движение и разом между ним и Аркадием оказалось несколько человек, а сам Виктор Львович словно сквозь землю провалился! Ниндзя, да и только!
Кепочка его мелькнула у павильона "РЫБА".
Аркадий быстро прошел следом. И в последний момент увидел, как Ломакин скользнул в приоткрытую дверь.