Трупы налезали один на другой; чья то голова, серая, как у тюленя, и
безликая, как у каторжника, с бритым черепом, торчала из воды, точно буек. Крови не было: вероятно, ее давно уже смыло водой.
Сколько же тут мертвецов, – их, верно, накрыло перекрестным огнем, когда они отступали; каждый из нас на берегу, должно быть, подумал: то же самое может
случиться и со мной. Я тоже отвел глаза; мне не хотелось напоминания о том, как мало мы значим, как быстро и неразборчиво настигает нас смерть. Хотя рассудок
и примирял меня с мыслью о ней, меня пугали ее объятия, как девственницу пугают объятия любви. Хорошо, если бы смерть предупредила меня о своем приходе, дала
мне время подготовиться. Подготовиться к чему? Не знаю; не знаю к чему и как, – разве снова взглянуть на то, что я здесь оставлю.
Лейтенант уселся рядом с радистом и уставился вниз, себе под ноги. Аппарат стал потрескивать, передавая приказания, и со вздохом, словно его разбудили,
лейтенант встал. Во всем, что парашютисты делали, было какое то удивительное чувство товарищества, словно все они были равными и вместе заняты делом, которое
выполняли уже несчетное число раз. Никто не ждал приказов. Двое солдат направились к доске и попробовали пройти по ней, но тяжесть оружия нарушала равновесие;
им пришлось усесться верхом и сидя продвигаться вперед. Третий солдат нашел в кустах у канала плоскодонку и пригнал ее туда, где стоял лейтенант. Шестеро из
нас сели в нее и поплыли к другому берегу, но наткнулись на груду трупов и застряли. Солдат отталкивал лодку шестом, погружая его в человеческое месиво; один
из трупов высвободился и поплыл на спине рядом с лодкой, как пловец, отдыхающий на солнце. Пристав к другому берегу, мы вылезли, не бросив взгляда назад.
Никто не стрелял; мы были живы; смерть отступила – быть может, до следующего канала. Я слышал, как кто то позади меня очень серьезно сказал: «Gott sei dank»
note 24. – Кроме лейтенанта, почти все это были немцы.
Неподалеку виднелись деревенские строения; лейтенант пошел вперед, прижимаясь к стене, а мы следовали за ним гуськом с интервалами в три метра. Потом люди,
все так же не ожидая приказа, рассыпались по усадьбе. Жизнь покинула ее – даже курицы и той не осталось; но на стене того, что прежде было жилой комнатой,
висели две уродливые олеографии Христа и богородицы с младенцем, придававшие лачуге европейский вид. Эти люди во что то верили; ты это понимал, даже не
разделяя их веры, они были живыми существами, а не серыми обескровленными трупами.
Война так часто состоит в том, что ты сидишь и, ничего не делая, чего то ждешь. Не зная точно, сколько у тебя еще есть времени, не хочется ни о чем думать.
Делая привычное дело, дозорные заняли свои посты. Все, что шевельнется теперь впереди, будет враг. Лейтенант сделал отметку на карте и доложил по радио нашу
позицию. Наступила полуденная тишина; даже минометы замолкли, и в небе не слышалось моторов. Один из солдат забавлялся, ковыряя прутиком в жидкой грязи.
Немного погодя стало казаться, что война нас позабыла. Надеюсь, Фуонг отправила мои костюмы в чистку. Холодный ветер ворошил солому во дворе, и один из солдат
из скромности зашел за сарай, чтобы облегчиться. Я старался вспомнить, заплатил ли я английскому консулу в Ханое за бутылку виски, которую он мне уступил.
Впереди раздались два выстрела, и я сказал себе: «Вот оно. Началось». Мне не нужно было другого предупреждения. С волнением я ожидал, что передо мной
откроется вечность.
Но ничего не случилось. Я снова предвосхитил события. Прошло несколько долгих минут, наконец вернулся один из дозорных и что то доложил лейтенанту.