На второй по счету колокольне блеснул орудийный огонь. Я сказал:
– Не все ваши церкви сохраняют нейтралитет.
– Это невозможно, – ответил он. – Французы согласились оставить в покое территорию собора. О большем мы и не мечтаем. Там, куда вы смотрите, пост Иностранного
легиона.
– Я пойду. Прощайте.
– Прощайте и счастливого пути. Берегитесь снайперов.
Чтобы попасть на главную улицу, мне пришлось локтями прокладывать себе путь сквозь толпу и миновать озеро и белую, как сахар, статую с распростертыми руками.
Улицу можно было окинуть взглядом больше чем на километр в обе стороны, и на всем ее протяжении, помимо меня, было всего два живых существа: двое солдат в
маскировочных касках; они медленно удалялись с автоматами наготове. Я говорю – живых, потому что на пороге одного из домов головой наружу лежал труп. Было
слышно только, как жужжат мухи и замирает вдали скрип солдатских сапог. Я поспешил пройти мимо трупа, отвернувшись. Когда я оглянулся несколько минут спустя,
я оказался наедине со своей тенью и не слышал больше ничего, кроме своих шагов. У меня было такое чувство, будто я стал мишенью в тире. Мне пришло в голову,
что если на этой улице со мной случится недоброе, пройдет много часов, прежде чем меня подберут: мухи успеют слететься отовсюду.
Миновав два канала, я свернул на боковую дорогу, которая вела к одной из церквей. Человек двенадцать парашютистов в маскировочном обмундировании сидели на
земле, а два офицера разглядывали карту. Когда я подошел, никто не обратил на меня никакого внимания. Один из солдат с высокой антенной походного
радиоаппарата сообщил: «Можно двигаться», – и все встали.
Я спросил на плохом французском языке, могу ли я пойти с ними. Одним из преимуществ этой войны было то, что лицо европейца само по себе служило пропуском на
передовых позициях: европейца нельзя было заподозрить в том, что он вражеский лазутчик.
– Кто вы такой? – спросил лейтенант.
– Я пишу о войне, – ответил я.
– Американец?
– Нет, англичанин.
– У нас пустяковая операция, – сказал он, – но если вы хотите с нами пойти… – Он принялся снимать стальной шлем.
– Что вы? Не надо, – сказал я, – это для тех, кто воюет.
– Как хотите.
Мы вышли из за церкви гуськом, – лейтенант шагал впереди, – и задержались на берегу канала, ожидая, пока солдат с радиоаппаратом установит связь с патрулями
на обоих флангах. Мины пролетали над нами и разрывались где то невдалеке. По другую сторону церкви к нам присоединились еще солдаты, и теперь нас было человек
тридцать. Лейтенант объяснил мне вполголоса, ткнув пальцем в карту:
– По донесениям, в этой деревне их человек триста. Может быть, накапливают силы к ночи. Не знаем. Никто их еще не обнаружил.
– Это далеко?
– Триста метров.
По радио пришел приказ, и мы молча тронулись; справа был прямой, как стрела, канал, слева – низкий кустарник, поля и опять низкий кустарник. – Все в порядке,
– шепнул, успокаивая меня, лейтенант. Впереди, в сорока метрах от нас, оказался другой канал с остатками моста, с одной доской, без перил. Лейтенант подал
знак рассыпаться, и мы уселись на корточки лицом к неразведанной земле, которая начиналась по ту сторону доски. Солдаты поглядели на воду, а потом, как по
команде, отвернулись. Я не сразу разглядел то, что увидели они, а когда разглядел, мне почему то вспомнился ресторан «Шале», комедианты в женском платье,
восторженно свиставшие летчики и слова Пайла: «неприличное зрелище!»
Канал был полон трупов; он напоминал мне похлебку, в которой чересчур много мяса.