Через месяц, через год Фуонг меня оставит. Если не через год, то
через три. Только смерть не сулила никаких перемен. Потеряв жизнь, я никогда уже больше ничего не потеряю. Я завидовал тем, кто верит в бога, но не доверял
им. Я знал, что они поддерживают свой дух басней о неизменном и вечном. Смерть куда надежнее бога, и с ее приходом уйдет повседневная угроза, что умрет
любовь. Надо мной больше не будет висеть кошмар грядущей скуки и безразличия. Я никогда не смог бы стать миротворцем. Порой убить человека
– значит оказать ему услугу. Вы спросите – как же можно, ведь в писанин сказано: возлюбите врага своего? Значит, мы бережем друзей своих для страданий и
одиночества.
– Простите, что я увел от вас мисс Фуонг, – услышал я голос Пайла.
– Я ведь плохо танцую, но люблю смотреть, как танцует она.
О ней всегда говорили в третьем лице, будто ее при этом не было. Порой она казалась незримой, как душевный покой.
Начался эстрадный концерт. Выступали певец, жонглер и комик – он говорил непристойности. Посмотрев на Пайла, я заметил, что он не понимает жаргона, на котором
тот говорит. Пайл улыбался, когда улыбалась Фуонг, и смущенно смеялся, когда смеялся я.
– Любопытно, где сейчас Гренджер, – сказал я, и Пайл посмотрел на меня с укором.
Потом показали гвоздь программы: труппу переодетых женщинами комедиантов. Многих из них я встречал днем на улице Катина – они прогуливались в старых штанах и
свитерах, с небритыми подбородками, покачивая бедрами. Сейчас в открытых вечерних туалетах, с фальшивыми драгоценностями, накладной грудью и хрипловатыми
голосами они казались нисколько не более отталкивающими, чем большинство европейских женщин в Сайгоне. Компания молодых летчиков громко выражала им свое
одобрение, а те отвечали им обольстительными улыбками. Я был поражен неожиданной яростью Пайла.
– Фаулер, – сказал он, – пойдемте отсюда. С нас хватит. Это неприличное зрелище совсем не для нее.
4
С колокольни собора сражение выглядело даже живописным; оно будто застыло, как панорама англо бурской войны в старом номере «Лондонских иллюстрированных
новостей». Самолет сбрасывал на парашюте припасы сторожевому посту в странных, изъеденных непогодой известковых горах на границе Аннама, сверху похожих на
груды пемзы; планируя, самолет всегда возвращался на то же самое место и поэтому с виду был неподвижен, а парашют словно висел в воздухе на полпути к земле. В
долине то и дело поднимались плотные, точно окаменевшие дымки минных разрывов, а на залитой солнцем базарной площади пламя пожара казалось очень бледным.
Маленькие фигурки парашютистов продвигались гуськом вдоль каналов, но с высоты они тоже казались неподвижными. Не шевелился и священник, читавший требник в
углу колокольни. На таком расстоянии война выглядела прилизанной и аккуратной.
Я прибыл сюда на рассвете из Нам Диня на десантном судне. Мы не смогли войти в порт потому, что он был отрезан противником, окружавшим город кольцом; нам
пришлось пристать возле горевшего рынка. При свете пожара мы были удобной мишенью, но почему то никто не стрелял. Кругом было тихо, если не считать шипения и
треска объятых пламенем ларьков. Было слышно, как переминается с ноги на ногу сенегальский часовой на берегу реки.
Я хорошо знал Фат Дьем в былые дни – до того, как он подвергся нападению, – его единственную длинную и узкую улицу, застроенную деревянными ларьками; через
каждые сто метров на ней либо стояла церковь, либо ее пересекал канал или мост. Ночью улица освещалась свечами или тусклыми керосиновыми фонарями (в Фат Дьеме
электричество горело только в квартирах французских офицеров); днем и ночью она была людной и шумной.