Я стал заказывать ужин (хотя Фуонг сказала, что ей не хочется есть, я знал, что она легко может одолеть бифштекс с кровью, двумя сырыми
яйцами и гарниром); краем уха я прислушивался к тому, как он всерьез рассуждает о детях.
– Мне всегда хотелось иметь кучу детей, – говорил он. – Что может быть лучше большой семьи? Большая семья укрепляет брак. Да и для детей это полезно. Я рос
единственным ребенком. Это большой минус – быть единственным ребенком.
Я еще никогда не видел его таким разговорчивым.
– Сколько лет вашему папе? – алчно спросила мисс Хей.
– Шестьдесят девять.
– Старики так любят внуков. Очень жаль, что у моей сестры нет родителей, которые порадовались бы на ее детей, – если на ее долю все таки выпадет такое
счастье… – И она посмотрела на меня искоса и со злобой.
– Но у вас ведь тоже нет родителей, – вставил Пайл, по моему, немножко некстати.
– Наш отец был из очень хорошей семьи. Он был мандарином в Гуэ.
– Я заказал ужин на всех, – сообщил я.
– Не рассчитывайте на меня, – возразила мисс Хей. – Мне надо вернуться к друзьям. Я хотела бы снова встретиться с мсье Пайлом. Может быть, вы это устроите?
– Когда вернусь с Севера, – пообещал я.
– А вы едете на Север?
– Мне, пожалуй, пора поглядеть на войну.
– Но ведь все журналисты оттуда вернулись, – заметил Пайл.
– Самое подходящее для меня время. Не нужно будет встречаться с Гренджером.
– Если мсье Фулэр уедет, надеюсь, вы не откажетесь пообедать со мной и с сестрой. – Она добавила с мрачноватой вежливостью: – Чтобы она не скучала.
Когда мисс Хей ушла, Пайл сказал:
– Какая милая, культурная женщина. И так хорошо говорит по английски.
– Объясни ему, что сестра служила в конторе в Сингапуре, – с гордостью сказала Фуонг.
– Вот оно что! В какой конторе?
– Импорт, экспорт, – перевел я слова Фуонг. – Она умеет стенографировать.
– Жаль, что у нас в экономической миссии мало таких, как она.
– Я с ней поговорю, – сказала Фуонг. – Она, наверно, захочет работать у американцев.
После ужина они снова пошли танцевать. Я тоже танцевал плохо, но Пайл этого не стеснялся, – а может, и я перестал стесняться, влюбившись в Фуонг. Ведь и до
того памятного вечера, когда мисс Хей дурно себя почувствовала, я не раз танцевал с Фуонг в «Гран монд», хотя бы для того, чтобы с ней поговорить. Пайл не
пользовался этой возможностью; с каждым новым кругом он только вел себя чуть менее церемонно и держал Фуонг не так далеко, как прежде; однако оба они молчали.
Глядя на ее ноги, такие легкие и точные, на то, с каким умением она управляла его неуклюжими па, я вдруг снова почувствовал, что в нее влюблен. Мне трудно
было поверить, что через час другой она вернется в мою неприглядную комнату с общей уборной и старухами, вечно сидящими на площадке.
Лучше бы я никогда не слышал о Фат Дьеме, о том единственном месте на Севере, куда моя дружба с одним из французских морских офицеров позволяла мне проникнуть
безнаказанно и без спроса. Зачем мне было туда стремиться – за газетной сенсацией? Во всяком случае, не в эти дни, когда весь мир хотел читать только о войне
в Корее. Затем, чтобы умереть? Но зачем мне было умирать, если каждую ночь рядом со мной спала Фуонг? Однако я знал, что меня туда влечет. С самого детства я
не верил в незыблемость этого мира, хоть и жаждал ее всей душой. Я боялся потерять счастье. Через месяц, через год Фуонг меня оставит. Если не через год, то
через три. Только смерть не сулила никаких перемен.