А Муха все тянул и тянул за концы проклятой цепочки. Его судорожное сопение слышалось над самым ухом. И тогда Белов не глядя, ориентируясь только на это мерзкое сопение, изо всей мочи с разворота врезал назад локтем!
Рука вниз от локтя мгновенно отнялась, и тотчас же ослабло натяжение цепочки. Саша понял – попал!!
Он тут же скинул оглушенного Муху со своей спины и оседлал его. Не помня себя от ярости, Белов принялся оставшейся правой вколачивать его ненавистную морду в глину.
– На! На! На! На!!! – истошно вопил он при каждом ударе.
Наконец он выдохся и, тяжело дыша, сполз с поверженного врага.
Саша взял его за волосы и приподнял безвольное окровавленное тело.
Все! Муха отключился. Бой был закончен. Белов нашел силы, чтобы ногой столкнуть неподвижное тело вниз, к воде, и с трудом поднялся. Пошатываясь, он побрел навстречу бегущим к нему друзьям.
Первым летел Фил, он проскочил мимо Саши и бросился наперерез бегущим к Мухе люберецким. Кто-то из них повернул к Белову, но у них на пути встал Фил. Широко раскинув руки, он загородил друга и закричал:
– Хорош, пацаны, хорош! Все по чесноку, хватит!..
Сашу подхватил Пчела, а Космос на всякий пожарный все-таки вытащил свой "тэтэшник" и, поводя им из стороны в сторону, тоже грозно заорал:
– Пацаны, всем стоять! Все по-честному!..
А Белов, уже у самого "Линкольна", все ещё находясь в пылу драки, обернулся и крикнул поднимающим Муху люберецким:
– Эй!.. В следующий раз встречу – буду убивать на хрен!
Фил впихнул его в машину, Космос прыгнул за руль – и машина рванула с места в карьер.
XI
Уже начало темнеть, когда "Линкольн" неторопливо подкатил к беседке. Разом распахнулись все двери, и из машины высыпали радостно галдящие друзья. Белов, несмотря на заплывший глаз и разбитую бровь, выглядел именинником.
– Слышь, Сань, он тебя цепурой душит, а я чувствую – седею, блин! – балагурил Космос. – Глянь-ка – может, в натуре седина появилась?..
– А я стою и думаю: так, гроб – тыща, оркестр – ещё пятьсот… – подхватил Пчела.
Все грянули беззаботным хохотом, а Фил дружески шлепнул Пчелу по затылку.
– Ну ты, бухгалтер…
Пчела отмахнулся, они принялись возиться, а Космос тем временем открыл багажник и вытащил из бездонного чрева "Линкольна" увесистый, весело позвякивающий баул.
– Ну что, Сань, – пивка для рывка, а?.. Белов не ответил.
– А то, может… – Космос повернулся к другу и осекся.
Сашино лицо окаменело, от радостной улыбки не осталось и следа. Он, как завороженный, смотрел в одну точку. Космос обернулся в ту же сторону и от досады чуть не выматерился.
У входа в беседку стояла невесть откуда появившаяся… Ленка Елисеева! Она так же неотрывно смотрела на Сашу. Просто стояла и смотрела – виновато и испуганно.
– Я не понял, а ты что здесь делаешь? – Космос решительно направился к девушке. – Ты-то что здесь делаешь, я спрашиваю?! Ну-ка давай, давай отсюда!..
Лена не двигалась с места, она даже не взглянула на говорившего. Он подошел к ней вплотную и зло повторил:
– Что, неясно сказано?! Иди отсюда!..
– Космос, остынь! – окликнул его Саша. Друг обернулся и недоуменно дожал плечами:
– Нет, Сань, я что-то тебя не пойму! Может, ты ещё и женишься на ней?..
Белов молчал, и недовольный Космос, ещё раз демонстративно пожав плечами, отошел в сторонку – к настороженно притихшим Пчеле и Филу.
– Пойдем, – коротко бросил, наконец, Саша девушке и, не оборачиваясь, зашагал к рощице по соседству.
Лена догнала его уже среди деревьев. Поравнявшись с ним, она тихо спросила:
– Саш, это Муха, да? – Лена попыталась коснуться его разбитой брови.
– Цокотуха… – отвернув от её руки голову, мрачно буркнул Белов.
– Саш… – Что?
– Саш, понимаешь, два года – это, правда, слишком долго… – срывающимся от неловкости голосом бормотала Лена. – Я не виновата…
– Да? А кто виноват? Папа Римский?.. Кто?.. – Белов развернулся к девушке и заглянул ей в лицо. – Скажи – может, я пойму…
Она стояла перед ним, опустив глаза, потерянная и жалкая, и молчала. Сегодня на её лице не было ни грамма косметики, гладкие волосы были собраны в простой хвостик. Именно такой, а вовсе не размалеванной фифой, вспоминал её Саша в армии. И именно такой, прежней Лене Белову вдруг захотелось объяснить – какую боль она ему причинила.
– Ну загуляла – да черт с тобой! Но ты напиши, поставь в известность! – то и дело пожимая плечами, с болью в голосе продолжил он. – Я как дурак… как лох вообще… Через всю страну, на крыльях… Спать не могу, есть не могу… Приеду – женюсь, думаю…
– Саш, – Лена вдруг остановила его, положив ему на плечо руку. – А хочешь – трахни меня!
– Что-о-о-о? – выдохнул ошеломленный Белов.
– То! – поняв, что сморозила что-то не то, истерично выкрикнула она. – То! Правильный ты наш! Ну надо же – честно служил, а девушка изменила! Ну так трахни меня! Вот она я – здесь! Ну! Ты же этого хочешь!..
Саша прищурился и, еле сдерживаясь, ледяным тоном отчеканил:
– Ты из-под Мухи давно?
– Ой, Саш, я сама не знаю, что несу! – Лена замотала головой от отчаянья и, схватив Белова за рукав, жалобно зачастила. – Ну прости меня, Сашенька! Миленький, родной, прости, прости!!! Вот видишь? – она протянула ему на ладони простенькое колечко, которое ей подарил когда-то Саша. – Я же люблю тебя, ну прости, прости пожалуйста!..
– Бог простит, – покачал головой Белов и тут его прорвало: он схватил колечко и, зашвырнув его в кусты, яростно закричал: – Все! Не попадайся мне больше! Все!!!
Развернувшись, он бросился прочь – не выбирая дороги, наобум, напролом через кусты…
– Саша!! Саша!!. – кричала ему вслед Лена, размазывая по лицу слезы вины и отчаянья.
Белов остановился только тогда, когда эти крики затихли. Он обхватил руками голову и опустился на землю. Его буквально трясло от злости, обиды и отвращения. В ушах эхом звучали слова Лены: "А хочешь – трахни меня!" С каким обыденным бесстыдством она предложила это? Как у неё только язык повернулся? Как она могла?!
И тут он, наконец, понял – могла. Могла, потому что никогда не была той, какой он себе её представлял! Она просто была другой – настоящая Лена Елисеева. Та Лена, которую он любил, никогда, ни при каких обстоятельствах не стала бы шлюхой. Эта – стала.
Та, наверное, скорее откусила бы себе язык, но не произнесла бы этих мерзких слов. Эта произнесла их легко и просто, словно предложила ему не себя, а, скажем, сигарету…
Мучительно, с болью и разочарованием Саша осознавал, что его любовь оказалась всего лишь иллюзией. Просто он был слишком наивен. Да, наивен, доверчив и глуп. Что ж, теперь он будет умнее. Как говорится – спасибо за науку!
Итак, отныне у него нет девушки. Зато у него есть друзья, настоящие друзья, и сейчас они его ждут.
Белов глубоко вздохнул и встал – надо идти. Вдруг он почувствовал озноб. Подтянув молнию куртки к самому подбородку, Саша поднял голову.
Над парком вовсю гулял холодный ветер, он рвал с веток желтеющую листву, скручивал из неё вихревые жгуты и гонял их меж стволов деревьев. Все, лето кончилось.
"Осень, – подумал Белов. – Вот уже и осень…"
XII
Вечером, после работы, в райотделе милиции на скорую руку накрыли стол. Повод был более чем уважительный – обмывали звездочку Володи Каверина.
Виновник торжества, смущенно посмеиваясь, поднял граненый стакан с водкой, на дне которого посверкивали три позолоченные звездочки.
– Представляюсь по случаю получения очередного звания – старшего лейтенанта милиции, – доложил он по заведенной издавна традиции и поднес почти полный стакан к губам.
– Давай-давай! – загалдели, подбадривая его, коллеги. – Ну-ка, за маленького полковника!.. За то, чтоб – не последняя! Чтобы генералом стал!..
Каверин медленно выпил водку до дна и вытряхнул себе в рот все три звездочки. За столом одобрительно загудели – ритуал был соблюден в точности – и дружно зазвенели стаканами.
В этот момент в дверном проеме показалась голова в кожаной кепочке. Каверин тут же заметил Шведа и, выплевывая звездочки на ладонь, кивнул – сейчас, мол, подожди. Он ухватил со стола бутерброд потолще, откусил от него сразу чуть ли не половину и вышел в коридор.
– Поздравляю, – улыбнулся Швед.
– М-м-м-м… – промычал набитым ртом Володя.
– Можешь поговорить?
Продолжая двигать челюстями, Каверин кивнул и показал в сторону лестничной клетки.
– Ну что, принес? – спросил Володя, дожевав, наконец, свой бутерброд.
Швед протянул ему видеокассету.
– Вот, записал… "Рэмбо – первая кровь". Милиционер открыл коробку – там, вместе с кассетой, лежали несколько стодолларовых купюр.
– Ты что, охренел?! – прошипел Каверин, воровато оглядываясь и пряча деньги в карман.
– Твоя доля, – пояснил Швед. – Мне тут отъехать надо…
– Что случилось?
– Да все нормально…
Они вышли на лестничный марш, и Швед, чуть помявшись, сказал:
– Я что сказать хотел… Муху-то давно пора было притормозить, он уже всех напрягать начал. А теперь поспокойнее будет – поймет, что не все коту Восьмое марта! А пацан этот, я считаю, молодчик. Конфликт-то он уладил…
– Я даже слушать ничего не хочу! – рявкнул вдруг Каверин. Его уже заблестевшие было от водки глаза сжались в холодные и злые щелки. – Муха – мой родственник, ясно?! И вообще мне этот… как его – Белов, да? Так вот, он мне не пон-ра-вил-ся! – он произнес это слово по слогам, внушительно и веско.