16
Мы плыли в виду невысокого берега, метрах в четырехстах от него. Океан был голубее и тише, чем какая-нибудь речка Медведица, лишь от нашего баркаса широко в обе стороны расходились толстые водяные усы, и одни только крупные глыбистые медузы, коричневато-зеленые, напоминали о том, что под нами густонаселенная тропическая вода. Предвечернее солнце высвечивало на берегу каждый пальмовый лист, каждую соломинку на крышах хижин, особенно отчетливо на фоне тянущихся к Таиланду окутанных золотистой дымкою гор.
Мы молчали, думая каждый о своем.
Тан Тун, как казалось мне, любовался сочетанием зеленовато-белесого цвета сваленных в кучу сетей с темно-коричневым цветом поплавков.
Инка, сидя на этих сетях в своей выгоревшей маечке и закатанных выше колен штанах, смотрела вдаль, щурясь от бриза, и печально улыбалась.
Володя лежал на голой палубе, подложив под затылок руки, и героически хмурился: он, конечно, немножечко нервничал, на, разумеется, ни о чем не жалел.
Ла Тун сидел, внешне невозмутимый, как Будда, точно так же подогнув под себя ноги, но пухлые ручки его были не канонически сложены на толстом животе, а на лице застыла какая-то обиженная улыбка: может быть, он предавался горестным размышлениям о том, что эти сумасшедшие (мы с Тан Туном) все-таки его провели.
Я же думал о том, каким нужно быть негодяем, чтобы, приставив лестницу, обдирать украшенную другими пагоду, беззащитную, неохраняемую, брошенную на произвол судьбы. Это худшее скотство, наверное, чем грабить новогоднюю елку в сиротском приюте: можно себе представить, с каким печальным изумлением смотрели на это средневековые жители Дельты, полуголые, нищие, молившиеся у этой пагоды, связывавшие с нею свои представления о справедливости, красоте и добре.
Мы приблизились к берегу и проплыли мимо рыбацкого поселка. Скопление хижин на сваях, окруженное кажущимся хаосом бамбуковых подмостков, перекладин, навесов, лесов: наверное, все это, как какой-нибудь музей имени Помпиду, подчинено было функциональной идее. Крыши серые, лохматые, на плоский берег вытянуты лодки. Тут же, в путанице лесов, как дома, строятся новые суденышки. Вместо улиц - светлые протоки мелкой воды, там детишки ловят сетками рыбу, всюду серо-серебристые гирлянды вяленой рыбы. Жители в соломенных шляпах, стоя по колено в воде, провожали наш баркас взглядами.
До сих пор палуба была совершенно безлюдна, экипаж нашего баркаса пил в шалаше зеленый чай. Но теперь, проплывая мимо поселка, все они пятеро вышли наружу и смотрели так, как будто прощались навсегда.
Со стороны открытого океана поселок от ветра был прикрыт лесистым мысом. Баркас наш медленно обогнул этот мыс, пахнуло ветром с мелкими брызгами - и мы увидели настоящую зеленую океанскую воду. Здесь были крупные волны, они бежали темно и поспешно, как волки с белыми головами.
- Ребята, пагода! - крикнула Инка.
Мы все вскочили. И точно: высоко над берегом на верхушке каменной черно-красной, как бы закопченной, глыбы ярко белела небольшая, как искорка, пагода. Рядом с нею на диком пустом берегу были набросаны такие же огромные темные камни. Те из них, которые откатились ближе к воде, сдерживали мощные удары волн, вода вокруг них бушевала.
Да, это была она, Змеиная пагода, другою она быть не могла. И как это здорово, черт возьми, что она оказалась именно такая! Одинокая, ясная, на диком пустом берегу.
Мотор заглох, в воду плюхнулись якоря, еще резче стал шум ветра и волн, зеленый рокот океана.
Один из рыбаков подошел к Ла Туну и, почтительно пригнувшись к нему, что-то сказал.
- Ближе не подойти, - перевел Ла Тун, - придется на челноках.
Володя, который давно уже с опаской поглядывал в кипящую у борта зеленую воду, сразу же оживился.
- На челноках? Отлично! Высадку разрешаю.
Два челнока были спущены на воду, мы побросали туда обувь, спустились сами. Я принял Инку на руки, усадил. Два рыбака сели за весла, в ожидании оглянулись на Ла Туна.
- Минуточку, - сказал нам Ла Тун и подал на борт какую-то команду.
Через минуту с баркаса спустили тяжелое, образца первой империалистической войны, ружье. Ла Тун принял ружье, с видом знатока осмотрел затвор, поставил ружье между колен.
- Мало ли что, - сказал он. - Золото - штука серьезная.
И мы поплыли к берегу.
Берег, кстати, оказался не таким уж пустынным: на песке между двумя валунами мы увидели лодку.
- Послушайте! - крикнул с соседнего челнока Тан Тун. - Двухмоторная, узнаете?
И в самом деле, это была лодка Зо Мьина.
- Захватывающе… - пробормотал Володя. - А кто умеет стрелять?
Вскоре мы увидели и самого ювелира. Весь перепачканный, какой-то рыжий, встрепанный, без очков, он сидел в тени огромного валуна и, не отрываясь, глядел на нас, прижимая к щеке платок.
Когда первый наш челнок ткнулся в песок рядом с моторной лодкой, Зо Мьин медленно поднялся. Глаза его были ужасны: слепые, белые, как будто сквозь них виднелось то вещество, которым наполнена его голова
Ла Тун с ружьем в руках и Тан Тун подошли к своему бывшему коллеге. У его ног на песке лежала матерчатая шанская сумка. Тан Тун пнул ее ногой - пустая.
Мы тоже высадились. Ла Тун что-то сказал Зо Мьину по-бирмански, тот быстро взглянул на нас и запальчиво ответил.
- При иностранцах не будет ни о чем говорить, - перевел нам Тан Тун.
Поняв, что конфиденциального разговора с коллегами не получится, Зо Мьин перешел на английский.
- Вы тоже опоздали. - Он криво усмехнулся и отнял платок от лица. На щеке у него была багровая ссадина. - Боост всех обманул.
- Боост давно уже там, где надо, - сказал Ла Тун, - а вот ты здесь. И отвечать за все придется тебе. Что было?
- Теперь уже неважно, - проговорил Зо Мьин.
- Это для тебя неважно, - ядовито сказал Тан Тун, - а для нас важно.
Зо Мьин засмеялся, закашлялся. Потом спрятал платок в карман и стал быстро говорить по-бирмански, делая округлые движения руками.
- Ого! - Тан Тун даже присвистнул от удивления. - Золотой шар с верхушки. Фут в диаметре, из кованого золота, с сапфировым поясом и бриллиантом - не помню, сколько каратов.
- Семьдесят шесть, - подсказал Зо Мьин и стал яростно ругаться по-немецки.
- Подожди, - остановил его Ла Тун. - Ты-то сам как здесь оказался?
- У меня было время подумать, - ответил Зо Мьин, сразу успокоившись. - Я припомнил все, что вез с собой Боост: мне надо было с самого начала это сделать Ботинки, резиновые перчатки, книга о змеях, ампулы с сывороткой… Больше он ничего не знал, знал только, что там должны быть змеи, много змей в одном месте, и именно в том месте, где это лежит.
Он помолчал и с беспокойством спросил:
- А вы как догадались?
- Точно так же, - спокойно ответил Ла Тун. - Не думай, что ты самый умный. Ну, веди, показывай свой наследство.
- Да, наследство! - вызывающе ответил Зо Мьин. - Это принадлежало мне по праву! Я слышал об этом шаре с самого детства.
Мы обулись и пошли к пагоде. Небольшая, в рост человека, свежевыбеленная, с простым, из поржавевшего железа, почерневшим "хти", она стояла на самом верху груды диких валунов, меж которыми мирно поплескивалась светлая морская вода. В зеленых лужицах копошились крабы.
- Дальше нельзя, - сказал вдруг Тан Тун и остановился. - Дальше пойдем только мы с Ла Туном и Зо Мьином.
- Почему? - возмутился наш храбрый Володя. - Мы же обутые.
- Именно поэтому, - коротко объяснил Тан Тун. - Это же пагода, здесь надо ходить босиком.
Володя так и ахнул.
- И вы хотите сказать…
- Конечно, - ответил Тан Тун.
Все трое бирманцев сняли свои сандалии и аккуратно поставили рядком на песок.
- Да, но Хаген… - пробормотал Володя.
- Ты же не Хаген, - остановила его Инка.
Помедлив немного, я оперся рукой о валун и стал разуваться. Нелепо было останавливаться здесь, на пороге, из-за простой протокольной формальности.
- Сашка! - вдруг отчаянно крикнула Инка.
Я вздрогнул и выпрямился.
- Послушай, Майя, - сказал я с возмущением. - Так можно сделать человека…
И не договорил. Инка и Володя, оба с помертвелыми лицами, смотрели на камень, на то самое место, о которое я только что опирался. В щели между двумя половинами валуна (я ее принял просто за трещину) выпирала, вздуваясь, светло-серая с коричневыми поперечными полосами спина змеи. Потом внезапно и очень быстро высунулась непропорционально маленькая головка. Мгновенное шевеление - и щель опустела.
- О господи, - проговорила Инка, прижимая руки к сердцу. - Сашенька, не ходи!
Но я, хотя от омерзения весь покрылся как будто бы тонкой корочкой льда, теперь уже не мог пойти на попятную.
- Побудьте здесь, - сказал я, скинув ботинки, и осторожно ступил на теплые, прогревшиеся за день камни.
Вспоминаю сейчас, как шли мы гуськом по камням - впереди Тан Тун, за ним Ла Тун, далее Зо Мьин и последний я, - и волосы встают дыбом на коже моих зимних ботинок. Это изящное выражение подарил мне Володя, я вставляю его в текст не потому, что оно мне ужасно нравится, а для того, чтобы доставить автору удовольствие.
- Нет, хватит с меня! - сказал вдруг Зо Мьин, круто повернулся и, толкнув меня плечом, быстро пошел вниз.
Ла Тун оглянулся и что-то крикнул одному из рыбаков, ожидавших нас возле лодок. Тот подобрал прислоненное к камню ружье.
Больше я не стал оглядываться, потому что буквально меж моими ступнями прошмыгнула длинная тонкая черно-серая змейка. Груда камней кишела, как террариум в Московском зоопарке, только змеи здесь были не за стеклом.
- Осторожнее, Александр Петрович! - крикнул мне по-русски Ла Тун.