Сан Саныч допивает пиво. Блюминг глушит движок и открывает багажник. Затем машет рукой в окно. Черт, выходит второй, в камуфляжной форме. Да, этого я не предусмотрел. Какой директор будет менять колесо возле собственного офиса? Удивительно, что он ездит сам, а не с персональным шофером.
Камуфляж времени не теряет - достает из багажника запаску и домкрат. Блюминг стоит рядом и курит. Салон открыт, папка на переднем сиденье. Сан Саныч спокоен. Своим мужественным небритым лицом он напоминает Шона Коннори. Ближе, еще ближе.
Я начинаю потеть, будто сам сейчас возле машины. Широкие плечи охранника вносят лишнюю нервозность. Агент, однако, не нервничает. В метре от дверей он швыряет пустую бутылку о стену дома, головы автоматически поворачиваются на звук, бдительность утрачивается. Быстрой змеей Сан Саныч ныряет в салон и через секунду мчится к ближайшей подворотне, сжимая папку. Я кричу троекратное "Ура!" и хлопаю в ладоши, аплодируя мастерству своего агента.
Однако дела там не очень. Блюминг быстро замечает непорядок и устремляется в погоню.
Он молод и быстр, как северный олень. Охранник бежит следом. Оба выкрикивают угрозы и оскорбления.
До подворотни метров тридцать. Я замираю, смахнув перед этим капельку пота с ресниц.
"Олени" приближаются. Сан Саныч хоть и хитер, как старый степной лис, - прицепил к подошвам лейкопластырь, - однако годы не те. Ларечная водка сделала свое грязное дело. Ну, быстрей! Давай, давай! Умой этих новых русских!
Спасительная арка в двух шагах. Там темнота и прохлада. Ну!!!
Поздно. Длинная рука Блюминга хватает суперагента за капюшон болоньевой куртки. Все, влипли. Сейчас будут бить. Сволочи. Может, человеку кушать нечего?!
Однако я недооценил своего человека. Резкий поворот, и папка с размаху опускается на голову шефа "Фаворита". Второй удар приходится ребром в нос. Директор отпускает капюшон и закрывает лицо руками, ожидая следующего удара. Подбегает охранник. Поздно. В арке никого нет. Хитрый лис уделал быстрого северного оленя.
Зажимая разбитый нос, посрамленный "олень" возвращается к своему шведскому раненому "коню". Охранник не успокаивается, устремляясь в арку.
Я уже спокоен. Дышу ровно и глубоко. В катакомбах питерских дворов Сан Саныч что Тарзан в лесу. Можно быть спокойным, папки у Блюминга больше нет.
Пока они там бегают, меня посещает мысль о законной стороне дела. Содеянное в уголовном кодексе называется превышением служебных полномочий с моей стороны и грабежом со стороны Сан Саныча. Лет десять на двоих. Если поймают. Хо-хо, если… Вот это как раз вряд ли. А сами мы никому ничего не скажем. И все!
Ладно, ладно, если вам противно, можете не читать. Мне, может, тоже противно, еще больше вашего.
Я выхожу из подъезда и кидаю взгляд на Блюминга. Он сосредоточенно названивает по радиотелефону. Бог в помощь, товарищ директор. Звоните своей "крыше", пускай выручает.
Ровно в два я в парке. Преображенский опаздывает на пять минут. Я его не ругаю. Он смелый и решительный мужик. Но, к сожалению, уже вдетый. Не только пивом.
- Держи, Юрок.
Я беру папку.
- В первый и последний раз идешь на задание в нетрезвом виде.
- Я на деле ни-ни. Потом уже. Детство вспомнилось, юность комсомольская. Эх, сколько я шапок сорвал!
- Может, ты и сейчас рвешь?
- Сегодня первый раз за последние десять лет. Я ж в завязке был. Вот развязался. Сноровка, однако, осталась. Могу.
- Э, э, я тебе дам "могу". Не вздумай сегодняшний фокус повторить на честных людях. Упеку.
- Ну вот, сразу так. Сначала: "Помоги, Сан Саныч, помоги", а теперь: "Упеку". Не по-людски.
Я кладу папку на колени.
- Открывал?
- Нет.
- Я похож на лохатого?
- Ну, открывал. Денег не было. Облом.
Папка красивая. Возможно, настоящая кожа. В центре металлическая пряжка-замочек. Я открываю. Очень хорошо. Пачка документов в первом отсеке. В следующем техпаспорт на машину, права, какие-то квитанции. Свежая газета, калькулятор. О, презерватив с усами. СПИДа боимся? Правильно. Так, визитница, "паркер"-золотое перо, календарик с девчонкой без одежды (И чего они все без одежды? Холодно ведь!).
Кажется, все. Записной книжки, бумажника и наличности не имеется.
- Сан Саныч?
- Да?
- Ты на какие напился?
- Юра, что за мерзкие намеки? Я понятия знаю. Своих кентов никогда не кидал.
Преображенский отворачивается и мрачно смотрит вниз.
- Извини, держи долю.
Я протягиваю подельнику "паркер".
- Толкнешь тонн за сто минимум. Смотри не лоханись. Это не надо? С усами.
- Стар я для такой ерунды. Себе оставь.
- Стар? Жаль ты себя со стороны не видел сегодня возле фирмы "Фаворит". Я в армии так не бегал. А как ты его папкой?! Прямо по башке. Ван Дамм, в натуре! У него аж заклинило!
Мы начинаем смеяться, упав на деревянную парковую скамейку. Немного успокоившись, Сан Саныч вдруг резко спрашивает:
- Слышь, Юрок, если б меня хапнули, ты бы меня точно отмазал? Тут ведь трудно отмазать.
Я смотрю Сан Санычу в глаза и замечаю пронзительную боль:
- Я понятия знаю. Своих кентов никогда не кидал.
Сегодня на заявках сидит Щеглов. Он опер грамотный, поэтому зарегистрированных заявлений о преступлениях на стол начальника не ляжет. Кроме, конечно, тех, каким можно отказать по закону, всякой там мелочевки, и тех, что реально раскроются. Остальные преступления будут раскрываться по-тихому, без регистрации. Валька никогда не кичится своей "грамотностью" и занимается укрывательством заявлений и отшиванием потерпевших вовсе не потому, что такой бессердечный, аморальный человек. И не потому, что ему не жаль людей. Просто он сам поставлен в раковые условия. Как и все остальные оперы.
Министерству нужны высокие цифры. Не обеспечиваешь их высоту - будь любезен на выход. Обеспечить же их можно двумя способами - либо все подряд раскрывать, что просто нереально, либо не регистрировать. Говоря попросту - "жать заявления". Жать - удовольствие тоже ниже среднего, любая проверка может найти "зажатые" материалы, и опер рискует попасть туда, куда сам отправляет других.
На нары. За укрывательство. Лезвие бритвы. Танцы на льду.
Тем не менее второй вариант преобладает, хотя и связан с риском. Он более приемлем в борьбе за хорошую статистику. Кто не рискует, тот не опер.
Лично я пришел с твердой уверенностью, что никогда ничего жать не буду и никакой начальник не заставит меня укрыть преступление. Самое смешное, что, действительно, впрямую ни один шеф не дает никому указаний прятать. Но уже через неделю, вдохнув оперативной атмосферы, я понял, что жать придется. Рано или поздно. Нож гильотины начал медленный подъем. Когда он упадет? А, лучше не загадывать.
Быть плохим опером не хочется, сидеть, в общем, тоже…
Сейчас у Вальки не потерпевший. Я спрашиваю разрешения поприсутствовать и, получив таковое, сажусь на свободный стул. Перед Валькой мужичок лет сорока с козлиной бородкой, полуспившимся лицом и узкими лисьими глазами. Одежда указывает на низшее сословие, запах - на подвально-чердачное существование, наколка - на прежнюю судимость.
- Вот, Юра, полюбуйся. Товарищ Шмыльников, ранее судимый за кражи, тунеядец и бездельник, сегодня ночью забрался в детский садик, откуда утащил фен, два куска мяса и несколько простыней, но был пойман на выходе вневедомственной охраной. Пытался скрыться, но помешал гололед.
- Провокация!!! - Шмыльников вскочил со стула и задрал кверху козлиную голову.
- Чего-чего?
- Да, я не отрицаю, что проник в детский садик! Но проникновение носило чисто политический характер! Я хотел привлечь внимание прогрессивной общественности к нуждам обездоленных детей! Я указывал на их бедственное положение и полное безразличие государства! Сволочи!
- Кто сволочи-то? Дети?
- Те, кто ездит на "фордах" и "мерседесах", в то время как бедные дети голодают и холодают! Не, холодеют!
- А мясо? Фен?
- Полная провокация! Мне и раньше пытались подсунуть наркотики, оружие, чужие вещи. И только сегодня им это удалось!
- Кто ж пытался?
- Те, кому не нравится моя правда! Власть предержащие! Те, что довели Россию до нищеты и развала! И они в сговоре с мафией ухитрились все же сделать свое черное дело в отношении меня! Вот кого надо сажать, а не честных людей, негодующих и протестующих! Я требую! Требую!!!
Козлиная голова задралась еще выше, а сжатый кулак ударил в грудь.
Валька безразлично рассматривал говорящий памятник и пощелкивал пальцами.
- Придет время, и вы за все ответите! - продолжал "памятник". - За голодных детей, за невинных страдальцев, затравленных органами и мафией! За нищих на улицах и разрушенные колхозы! Потом за это, как его, плю… плю… в общем, за голых американских баб в ларьках! А сейчас я, как представитель духовной оппозиции, требую иммунитета и неприкосновенности!
Валька зевнул. Не выспался.
- Ну ладно, кончил верещать? На зоне агитировать будешь. - Рука выдернула ящик стола, в котором покоились граненый стакан и короткая дубинка. Извлечено было второе.
"Памятник" резко сел.
- Это чего? Вы будете меня бить?
- Конечно, будем. А что ж тебе, место в парламенте дать? Или пенсию депутатскую? Нефиг воровать. Мы ж сатрапы, купленные мафией. Тебе куда удобнее - по брюху или по хребту? А то загнешься еще, оппозиция.
- Это произвол, я буду жа… Мы в демократическом обществе, это вам не комму… Э, э, погодите, погодите…
Валька поднялся и виртуозно крутанул дубинку между пальцами.
- Ты не ссы, Шмыльников, я профи, никаких следов не останется.
Шмыльников замахал руками: