- Да, - сказал мистер Бинтрей. - Ха, ха-ха!
На конторке стояли графин, два винных стакана и тарелка с бисквитами.
- Вам нравится этот сорокапятилетний портвейн? - спросил мистер Уайльдинг.
- Нравится? - повторил мистер Бинтрей. - Очень, сэр!
- Он из лучшего угла нашего лучшего сорокапятилетнего отделения, - сказал мистер Уайльдинг.
- Благодарю вас, сэр, - ответил мистер Бинтрей, - он прямо превосходен. - Он снова засмеялся, подняв свой стакан и посмотрев на него украдкой, над очень забавной мыслью подать на стол такое вино.
- И теперь, - сказал Уайльдинг, с детским удовольствием, наслаждаясь деловыми разговорами, - я думаю, что мы прямо всего добились, мистер Бинтрей!
- Прямо всего, - сказал Бинтрей.
- Компаньон гарантирован.
- Компаньон гарантирован, - сказал Бинтрей.
- Об экономке сделана публикация.
- Об экономке сделана публикация, - сказал Бинтрей, - "Обращаться лично в Угол Увечных, Тауэр-Стрит, от десяти до двенадцати" - значит, завтра, кстати.
- Дела моей дорогой покойной матери приведены в порядок…
- Приведены в порядок, - подтвердил Бинтрей.
- И все долги уплачены.
- И все долги уплачены, - сказал Бинтрей и фыркнул; вероятно, его рассмешило то забавное обстоятельство, что они были уплачены без недоразумений.
- Упоминание о моей дорогой покойной матери, - продолжал Уайльдинг с глазами полными слез, которые он осушал своим носовым платком, - все еще приводит меня в уныние, мистер Бинтрей. Вы знаете, как я любил ее; вы (ее поверенный в делах) знаете, как она меня любила. В наших сердцах хранилась самая сильная любовь матери и сына, и мы никогда не испытывали ни одного момента несогласия или несчастья с того времени, как она взяла меня под свое попечение. Тринадцать лет всего! Тринадцать лет под попечением моей дорогой покойной матери, мистер Бинтреей, и восемь из них ее признанным конфиденциально сыном! Вы знаете, мистер Бинтрей, эту историю, кто может знать ее лучше вас, сэр! - мистер Уайльдниг всхлипывал и вытирал свои глаза во время этой речи, не пытаясь скрыть этого.
Мистер Бинтрей потешался над своим забавным портвейном и сказал, опрокинув его в свой рот:
- Да, я знаю эту историю.
- Моя дорогая покойная мать, мистер Бинтрей, - продолжал виноторговец, - была глубоко обманута и жестоко страдала. Но, что касается этого, уста моей дорогой покойной матери были всегда под печатью молчания. Кем она была обманута и при каких обстоятельствах, - это ведомо только одному Небу. Моя дорогая покойная мать никогда не изменяла своему изменнику.
- Она пришла к определенному выводу, - сказал мистер Бинтрей, снова смакуя вино, - и могла успокоиться. - Забавное подмигивание его глаз довольно откровенно добавило: "Это хоть и дьявольская участь, но все же она лучше той, которая когда либо выпадет на твою долю!"
- Чти, - сказал мистер Уайльдинг, всхлипывая во время ссылки на эту заповедь, - отца твоего и матерь твою, да долголетен будеши на земли. Когда я был в Воспитательном Доме, мистер Бинтрей, то я ломал себе голову над тем, как мне выполнить эту заповедь, и боялся, что не буду долголетен на земли. Но после этого я стал глубоко, всей душой, чтить свою мать. И я чту и благоговею перед ее памятью. Ведь, в течение семи счастливых лет, мистер Бинтрей, - продолжал Уайльдинг, все еще с тем же самым детским всхлипываньем и с теми же самыми откровенными слезами, - я был благодаря моей дорогой матери, компаньоном у моих предшественников в этом деле, Пеббльсон Племянник. Кроме того, нежная предупредительность заставила ее отдать меня в учение к Компании Виноторговцев, и в свое время сделала из меня самостоятельного виноторговца, и… и… сделала все другое, что могла бы только пожелать лучшая из матерей. Когда я стал совершеннолетним, она вложила свою наследственную долю в это предприятие на мое имя; это на ее средства была впоследствии выкуплена фирма Пеббльсона Племянника и изменена в фирму Уайльдинга и К; это она оставила мне все, что имела, кроме траурного кольца, которое вы носите. И вот, мистер Бинтрей, - новый взрыв честной печали, - ее нет более! Немного больше полгода прошло с тех пор, как она приходила в Угол, чтобы своими собственными глазами прочесть на дверном косяке: "Уайльдинг и К, Виноторговцы". И вот ее уже нет более!
- Печально, но это общий жребий, мистер Уайльдинг, - заметил Бинтрей. - Рано или поздно мы все должны будем прекратить свое существование. - В это всеобщее правило он включил и сорокапятилетний портвейн и с наслаждением вздохнул.
- И вот теперь, мистер Бинтрей, - продолжал Уайльдинг, отложив в сторону свой носовой платок и осушая пальцами свои веки, - теперь, когда я не могу уже больше выказывать своей любви и уважения моей дорогой родительнице, к которой мое сердце было таинственно расположено силою Рока с той самой минуты, когда она, незнакомая дама, впервые заговорила со мной за нашим воскресным обеденным столом в Воспитательном Доме, я могу, по крайней мере, доказать, что вовсе не стыжусь того, что был подкидышем и что я, никогда не знавший своего собственного отца, хочу стать отцом для всех моих служащих. Поэтому, - продолжал Уайльдинг, приходя в восторг от своей заботливости, - поэтому мне нужна очень хорошая экономка, которая взяла бы на себя все заботы об этом жилище Уайльдинга и К, Виноторговцев, Угол Увечных, так, чтобы я мог восстановить в нем некоторые из прежних отношений, существовавших между нанимателем и нанимаемым! Так, чтобы я мог ежедневно сидеть во главе стола, за которым едят мои служащие, все вместе, и мог есть то же самое жаркое и горячее и пить то же самое пиво! Так, чтобы мои служащие могли жить под одной и той же крышей со мной! Так, чтобы мы могли, каждый в отдельности и все вместе… Я прошу извинить меня, мистер Бинтрей, но у меня внезапно начался этот прежний шум в голове, и я буду вам очень обязан, если вы отведете меня к насосу.
Обеспокоенный чрезвычайной краснотой лица своего собеседника, мистер Бинтрей, не теряя ни одной минуты, вывел его на двор.
Это было нетрудно сделать, так как контора, в которой они оба беседовали, выходила прямо во двор, находясь в боковой части здания. Там стряпчий охотно стал качать насос, повинуясь знаку клиента, а клиент начал мочить себе голову и лицо обеими руками и выпил порядочный глоток холодной воды.
После этих средств он объявил, что чувствует себя много лучше.
- Не позволяйте вашим добрым чувствам волновать вас, - сказал Бинтрей, когда они вернулись в контору, и мистер Уайльдинг стал вытирать лицо длинным полотенцем стоя позади двери, идущей из конторы во внутренние комнаты помещения.
- Нет, нет, не буду, - отвечал тот, выглядывая из-за полотенца. - Я не буду. Я не путался, в словах, а?
- Ничуть не бывало. Все было совершенно ясно.
- На чем я остановился, мистер Бинтрей?
- Да вы остановились, - но я не стал бы волновать себя, будь я на вашем месте, начиная сейчас же снова говорить об этом.
- Я буду осторожен. Я буду осторожен. На каком месте, мистер Бинтрей, начался у меня шум в голове?
- На жарком, горячем и пиве, - отвечал поверенный, подсказывая, - жизнь под одной и той же крышей - и каждый в отдельности и все вместе…
- Ага! И каждый в отдельности и все вместе шумели бы в голове…
- Знаете, я в самом деле не стал бы позволять своим добрым чувствам волновать себя, будь я на вашем месте, - снова боязливо намекнул поверенный. - Попробуйте-ка еще немного пройтись к насосу.
- Не надо, не надо. Все в порядке, мистер Бинтрей. И каждый в отдельности и все вместе образовали бы как бы одно семейство! Вы понимаете, мистер Бинтрей, мне в детстве не пришлось испытать того вида индивидуального существования, которое так или иначе испытала большая часть людей во время своего детства. После этого времени я был всецело поглощен своей дорогой покойной матерью. Потеряв ее, я прихожу к такому выводу, что я более пригоден, чтобы быть частью какого-нибудь целого, чем существовать сам по себе. Быть этой частью и в то же время исполнять свой долг по отношению к тем людям, которые зависят от меня и привязать их к себе - в этом есть что-то патриархальное и прекрасное. Я не знаю, как это может вам показаться, мистер Бинтрей, но так это кажется мне.
- Но в этом случае не мне должно принадлежат решение, а вам, - возразил Бинтрей. - Следовательно, как это может мне показаться, имеет очень ничтожное значение.
- Мне это кажется, - сказал с жаром мистер Уайльдинг, - подающим большие надежды, полезным, восхитительным!
- Знаете, - снова намекнул поверенный, - я в самом деле не стал бы вол…
- Я и не волнуюсь. Затем, вот Гендель…
- Затем, кто? - спросил Бинтрей.
- Гендель, Моцарт, Гайдн, Кент, Пэрселль, доктор Эрн, Грин, Мендельсон. Я знаю наизусть хоры этих антифонов. Сборник Часовни Воспитательного Дома. Почему бы нам не разучить их совместно?
- Кому это нам? - спросил поверенный довольно резко.
- Нанимателю и нанимаемому.
- Ага! - воскликнул успокоенный Бинтрей, словно он почти ожидал, что последует ответ: "Стряпчему и его клиенту". - Это другое дело.
- Вовсе не другое дело, мистер Бинтрей! То же самое. Это одна из тех связей, которые будут существовать между нами. Мы составим хор в какой-нибудь тихонькой церкви, здесь около Угла и, пропев с удовольствием совместно воскресную службу, будем возвращаться домой, где с удовольствием сядем вместе за ранний обед. Я питаю теперь в глубине души надежду привести эту систему без отсрочки в надлежащее действие с тем, чтобы мой новый компаньон мог найти ее уже утвердившейся, когда он вступит в нашу фирму.