Всего за 459.9 руб. Купить полную версию
Итак, мне уже 15 лет. Был ли я тогда верующим? Да, был. Даже теперь, оглядываясь на этот осенний день, я должен сказать: да, я тогда в бога верил. Правда, вера моя была несколько своеобразной, если можно так сказать, личной, мной придуманной, и она была далека от внешних атрибутов церковного порядка. Я избегал произносить про себя само это слово "бог". И, наконец, я не испытывал никакого трепета перед священнослужителями, видел в них обычных людей, в том числе и очень плохих. Чего стоил один отец Санарио!.. Но я верил в высшего судью, хотя самонадеянно считал, что судья этот живет во мне. Он как бы моя собственная совесть. Но, по-моему, это не меняло положения, ибо главное было в том, что я верил во власть какой-то высшей силы. Ведь не случайно сказал отец Кристиан, что верой я подготовлен к коллежу лучше других…
В конце аллеи показалась машина. Нет, это не за мной, это приехал директор, господин Лаше. Он поставил машину под навес и, видимо вспомнив, кто я, вернулся.
- Ты сегодня от нас уезжаешь?
- Да, господин директор. Я жду машину.
- Ну что ж, смотри не подведи там своего наставника отца Кристиана.
- Постараюсь, господин директор.
Господин Лаше неожиданно рассмеялся:
- Постараешься подвести? Видишь, как надо следить за точностью речи.
- Я постараюсь не подвести отца Кристиана, - послушно уточнил я.
Господин Лаше с любопытством взглянул на меня:
- Ну что ж, ну что ж, и среди русских встречаются способные люди. Может, ты такой и есть. Старайся. - Он сделал пухлой ручкой неопределенный жест и исчез в подъезде.
Наконец приехала "моя" машина. Это был новенький фордовский "пикап". За рулем сидел парень в красивой кожаной куртке на "молнии" и в берете, сдвинутом на ухо. В зубах у него торчала сигарета. Лихо развернувшись возле самого крыльца, он остановил машину и обратился ко мне:
- Эй, белая головка, не знаешь, кто тут едет в нашу богадельню? - Он щелчком зашвырнул сигарету на крышу крыльца.
- Если речь идет о коллеже при монастыре, то ехать должен я, - сказал я с достоинством.
- Тогда чего сидишь? Тащи свои чемоданы! - крикнул парень.
Я показал ему на лежавший рядом со мной маленький узелок.
- Я вижу, ты здесь не разбогател, - громко засмеялся парень.
Машина пронеслась по приютскому парку и вылетела на шоссе.
- Как тебя зовут? - спросил шофер.
- Юрий.
Он удивленно повернулся:
- Юрий? Что это такое?
- Русское имя.
- Ты русский? - Парень резко сбавил скорость.
- Да, русский.
- И будешь учиться в нашей монастырской богадельне?
- Да.
- Зачем это тебе? - Он еще раз удивленно посмотрел на меня. - Русский в монастыре! Сенсация! Убей меня молния - сенсация! - Он прихлопнул ладонью по рулю. - Значит, Юри?
- Да.
- А меня зовут Пауль. Но зови меня, как все в богадельне, - Пепе!
- Хорошо, Пепе.
- А как же ты - русский - попал сюда?
- Длинная история. Я с мамой приехал в Германию Когда еще война была.
Пепе прищелкнул языком и произнес слово, которого я тогда не знал. Позже я его узнал - "перемещенные".
- У вас хорошо? - спросил я.
Пепе рассмеялся:
- Мне - хорошо. Я вожу из города продукты и почту. А вот вашему брату - не очень. Я еще ни одного не знал, которому наша богадельня пришлась бы по вкусу. Но ты же русский. Может, это как раз по тебе? - Он снова стал смеяться.
Минут десять мы ехали молча. Потом Пепе спросил:
- И у тебя больше нет никакой родни?
- Никакой.
Пепе посмотрел на меня сочувственно:
- Тогда тебе будет плохо!
- Почему?
- Тебе же некуда удрать из богадельни, когда каникулы. Потом ты, наверное, идешь по благотворительным подачкам?
- Что это такое?
- Очень просто. Почти все воспитанники содержатся у нас за счет своих родителей. И, надо сказать, эти родители имеют немалые деньги. Папы делают аферы, а своих сыновей отправляют в богадельни замаливать их воровские грехи. Неплохо придумано, как откупиться от всевидящего бога! А? - Пепе захохотал, но, увидев, что я не поддерживаю его шутку, продолжал: - А есть еще два-три несчастных, которых учат за деньги, пожертвованные верующими. Могу дать тебе совет: корчи из себя смиренного! К нам то и дело приезжают те самые - с деньгами. Иногда берут в свои семьи воспитанников коллежа. Так они обожают смиренных. Не дальше как весной одного у нас забрали не куда-нибудь - в Париж! Взял его богатый ювелир. Выбрал за смиренный вид. А парень-то на самом деле воришка, каких поискать, - в прошлом году обчистил шкафы у своих товарищей. Все знали - он. А улик никаких. Так что давай посочувствуем ювелиру. Аминь! - снова засмеялся Пепе.
Впереди показалась высунувшаяся из-за леса островерхая башня монастыря.
- Гляди, наша богадельня! - крикнул Пепе.
Мы въехали в редкий лесок, который незаметно перешел во фруктовый сад. Под машиной громыхнул ветхий деревянный мостик, блеснула речушка. Поворот - и Пепе рывком остановил машину перед низким каменным домом, в котором окна были узки, как бойницы.
- Здесь канцелярия, - сказал Пепе. - Иди. И не забудь - корчи смиренного. Аминь! - Он комично сложил ладони, ткнул ими себе в нос и захохотал.
Я перешагнул через каменный порог и очутился в темном и сыром коридоре…
Секретарь канцелярии, костлявый юноша с черными жиденькими волосами, расчесанными на прямой пробор, провел меня в комнату, где со мной разговаривал финансовый инспектор коллежа - подвижной старичок с веселыми глазками. Он докапывался, нет ли у меня все-таки каких-нибудь родственников в Европе. Затем он вписал мою фамилию в толстенную книгу и повел меня к директору. По дороге он сказал, что к директору коллежа следует обращаться "господин доктор", а фамилия его Рамбье…
Доктор Рамбье был мужчина богатырского роста и сложения. На плоском бесцветном его лице выделялись только продолговатые серые глаза - внимательные и злые, как у сторожевой овчарки. На нем был мохнатый пиджак песочного цвета, розовая рубашка в полоску, острокрылая бабочка синего цвета.
- Ю-рий Ко-роб-цов? - раздельно произнося слова, спросил он, не сводя с меня внимательного взгляда.
- Да, господин доктор. Юрий Коробцов.
- Русский?
- Да, господин доктор.
- Интересно, интересно… - Он буркнул что-то финансовому инспектору, и тот, пятясь, вышел из кабинета.
- Значит, ты настоящий русский?
- Да, господин доктор.
Рамбье открыл лежавшую перед ним папку, отыскал в ней какую-то бумагу и долго ее читал, потом снова вложил в папку и уставился на меня.
- Директор приюта пишет, что ты очень способный в учебе. Это верно?
- Мне трудно об этом судить, господин доктор.
- Ты учился хорошо?
- Старался, господин доктор.
- Ты что? Меня за идиота принял? - крикнул Рамбье, ударив кулаком по столу. - Я спрашиваю: ты учился хорошо?
- Да, я учился хорошо, господин доктор.
- Запомни на все время: если я спрашиваю, - отвечать надо прямо, ясно, коротко.
- Я запомню это, господин доктор.
Дальнейшая наша беседа была еще более странной, если помнить, что она происходила в коллеже католического монастыря.
- Ты свою Россию любишь? - спросил директор.
- Люблю, - ответил я, - но я ее не знаю.
- Ну и дурак! Как можно любить страну, где царствуют еретики-коммунисты? Любить надо тех, кто тебя кормит и одевает.
- Я понимаю, господин доктор.
- А что ты вообще думаешь о коммунистах?
- Ничего не думаю, господин доктор. Я их не знаю.
- Тогда запомни: они главные враги веры и главные враги твои.
- Запомню, господин доктор.
- У тебя нет родных, считай за отца меня.
- Спасибо, господин доктор.
- Рано благодарить, я отец нелегкий. И вот тебе первый мой отцовский приказ: ты мне должен рассказывать все, что болтают в коллеже.
Я вспыхнул, хотел промолчать, но, помимо моей воли, у меня вырвалось:
- Это же нехорошо, господин доктор… фискалить…
- Дурак и еще раз дурак! - изумленно и совсем не сердито сказал директор. - Если я говорю "надо", - бог одобрит все, что ты сделаешь. Коллеж набит сынками из богатых семейств. Мы и ты, в первую очередь, существуем на их деньги. О тебе из приюта пишут, что ты предан вере. А среди этих богатых недорослей немало негодяев, которым на веру наплевать. В письмах домой они клевещут на коллеж. И уже были случаи, когда мы из-за этого теряли богатых покровителей. Мы просто обязаны вовремя обнаруживать клеветников. Помоги мне в этом, и ты поможешь святому делу. Ты понял меня?
- Понял, господин доктор.
- Вот это дело! - воскликнул он. - Ты, кажется, неплохо варишь своим котелком! - Он хлопнул в ладоши, и в дверь мгновенно вошел, видимо, все время стоявший за ней финансовый инспектор. - Отведите его в жилой блок, в комнату двадцать три, - приказал директор.
Жилой блок - это двухэтажный дом. На первом этаже - столовая. На втором - длинный коридор с дверями по обе стороны. На каждой двери номер. Это - спальни. В комнате номер двадцать три - две кровати, два стула, два низеньких шкафа и маленький стол. Мебель занимает всю комнату, кровати стоят так тесно, что сесть на них друг против друга нельзя. Единственное окно выходит прямо на высокую стену монастыря.
В комнате настолько сумрачно, что я не сразу обнаружил человека, лежавшего на одной из кроватей.
- Опять кровать полируешь? - обратился к нему инспектор.
- Меня учитель удалил с урока истории, - испуганно отрапортовал вскочивший с постели мальчик.
- За что?
- Меня ударил Жак… и я его…