- Конечно, пожалуйста, господин инспектор. - Роза Блюменталь подошла к телефону и взяла трубку. - Эльза! Господа из полиции хотят видеть тебя. Что?… Хорошо, я сейчас спрошу. - Она повернулась к Апраксиной: кажется, она решила считать ее здесь главным лицом. - Милостивая госпожа, моя сестра Эльза не может оставить ресторан без присмотра. Могу я пойти сменить ее?
- Да, пожалуйста.
Роза Блюменталь вышла, и вскоре ей на смену явилась Эльза Блюменталь. Внешне она была полной противоположностью сестре: тощая, сухая, с недовольным от рождения длинноносым лицом и серыми седыми волосами.
- День добрый, господа. Сестра мне все рассказала. Но я должна вас предупредить, что я об этой русской, которой вздумалось помереть именно в нашей гостинице, ничего не знаю и очень этому рада. Не представляю, чем я могу быть вам полезной.
- Вы помните ту даму? - спросил инспектор.
- Нет! - отрезала Эльза Блюменталь. - У меня плохая память на лица.
- Очень жаль. Ну а пару, остановившуюся в тот день в десятом номере, вы тоже не помните?
- Разумеется, нет! У нас кроме гостей в отеле еще бывает масса посетителей в ресторане - разве всех упомнишь? Наше дело обслуживать посетителей, а не шпионить за ними. Я уже отругала Розу за то, что она вон из кожи лезет, чтобы угодить вам, и только все путает. Вы же видите, бедная Роза умом не блещет, так зачем вы мучаете бедняжку? Полиция должна сама разбираться в криминальных делах, на то она и полиция. А мы зарабатываем свой хлеб другим способом и платим налоги - в том числе и на содержание полиции, не так ли?
- Так, так, - успокоила ее Апраксина. - А теперь, будьте добры, проводите нас в десятый номер.
- Если он не занят, - сварливо предупредила Эльза Блюменталь, направляясь к дверям.
- Даже если он занят, мы все равно его осмотрим. Приготовьтесь извиниться перед постояльцами и попросить их на время покинуть номер.
Эльза фыркнула, но ничего не возразила. Однако десятый номер оказался незанятым. Как сразу же заметил Миллер, он представлял собой почти точную копию пятнадцатого номера, в котором остановилась Наталья Каменева в ту, роковую для нее, ночь, только кровать в нем была двуспальной. Миллер и Зингер прошлись по комнате и не заметили ничего примечательного. Апраксина тоже походила по номеру, а затем заглянула в душевую комнату, совмещенную с туалетом, и позвала Эльзу:
- Госпожа Блюменталь, скажите, у вас так принято в вашем отеле, чтобы стаканы для чистки зубов в двуспальном номере были разного цвета? А вот мыльницы почему-то одинаковые…
- Ерунда! - фыркнула Эльза Блюменталь, войдя в душевую и глядя на умывальные принадлежности на стеклянной полочке. - По-моему, они абсолютно одинакового цвета.
- Вам надо провериться у окулиста. По-моему, вы дальтоник, госпожа Блюменталь. - Апраксина взяла оба стакана и прошла с ними в комнату. Там она поставила их посередине стола, прямо под люстрой.
- Взгляните, господа, разве эти стаканы одного цвета?
- Разумеется, нет! - сказал Миллер. - Один зеленый, а другой… скорее какой-то голубоватый. Я затрудняюсь определить этот цвет!
- Цвет морской волны? - не очень уверенно предположил Зингер.
- Ну а вы что скажете, госпожа Блюменталь?
- Беспорядок - вот что я скажу! Стакан явно не из той пары, и он, конечно же, голубой. Я скажу Розе… Но полиции-то что за дело до того, в каком порядке мы содержим умывальные принадлежности в номерах?
- А это уж позвольте нам решать. Вам же я все-таки рекомендую обратиться к окулисту: на свету вы сами сразу же обнаружили разницу, а в тусклом свете душевой вы неделю этого не замечали.
- А почему именно неделю? - заинтересованно спросил Зингер.
- Да потому, - торжественно провозгласила графиня Апраксина, поднимая злополучный стакан, - что пятнадцатого апреля три стакана для чистки зубов сошлись вокруг бутылки "Асти спуманте" в пятнадцатом номере, а затем два из них поменялись местами. Стакан этот мы у вас заберем на время, - обратилась она к присмиревшей Эльзе Блюменталь, - не возражаете?
- И номер опечатаете? - испугалась та.
- В этом пока нет необходимости. А сейчас мы еще раз осмотрим пятнадцатый номер.
- И снимете печать?
- Снимем, естественно. На время осмотра. А потом снова наложим.
Эльза Блюменталь покорно вздохнула.
Осмотр пятнадцатого номера не дал ничего нового, и вскоре компания детективов тронулась в обратный путь по автостраде номер восемь Зальцбург - Мюнхен. Уже было темно, все устали и в машине никаких разговоров не вели.
На другой день после возвращения из Парижа Константин Каменев в сопровождении инспектора Миллера посетил морг и опознал труп своей жены Натальи Каменевой. Как ни старался он держать себя в руках, но, увидев мертвое лицо жены, вдруг заплакал как ребенок, навзрыд. Инспектор отнесся к нему с полным пониманием, поспешил взять его под руку и поскорей вывести из страшного места. Что не помешало ему, впрочем, тут же отвезти Каменева в другое, тоже не очень приятное место - в полицейское управление на допрос.
Апраксина уже поджидала их в кабинете Миллера: она была представлена ему как переводчик и консультант, и Каменеву было предложено провести допрос по-русски, на что он с благодарностью согласился. На графиню Каменев не обратил особого внимания: более того, у Апраксиной сложилось впечатление, что он ее не узнает и имени ее не помнит. Он был совершенно выбит из колеи и едва понимал вопросы, которые ему задавались. Она предупредила его, что некоторые вопросы инспектора у нее записаны заранее, - он равнодушно пожал плечами. Сначала шли обычные вопросы о месте проживания и социальном положении. Каменев с видимым трудом собирался с мыслями и то и дело доставал платок, вытирал глаза и деликатно сморкался. Его зеленовато-серые глаза, опушенные длинными мокрыми ресницами, были красными от слез. Он часто моргал и, взглядывая на Миллера, близоруко щурился.
- Вы носите очки, господин Каменев? - как бы между прочим вдруг спросила его Апраксина. Он впервые поднял на нее глаза.
- Вообще-то да, ношу. Но я сломал их перед поездкой в Париж, и теперь придется заказывать новые. Одно к одному…
Апраксина коротко взглянула на Миллера - тот едва заметно пожал плечами и улыбнулся: он, конечно, вспомнил, как она определила близорукость Каменева по стоптанным подошвам ботинок. Графиня скромно и многозначительно потупилась.
Каменева попросили рассказать, как они с женой оказались в Германии. Каменев рассказал, что мечтали об эмиграции они уже очень давно, но из провинции - он сказал "из глубинки" - выехать было почти невозможно, а жили они в городе Кривой Рог. Почти пять лет они с женой были "в отказе", разрешения на выезд им не давали без объяснения причин. Оба потеряли хорошую работу, рассорились с родственниками, почти все друзья от них отошли. Чтобы легче добиться эмиграции, они переселились в Ленинград. Но и там дело не двигалось до тех пор, пока не появился Горбачев с его "перестройкой", и наконец они осуществили свое давнее намерение.
- Как вы полагаете, существуют какие-нибудь причины, которые могли бы навести вашу жену на мысли о самоубийстве? - задал вопрос Миллер, и Апраксина его перевела.
- Да, существуют, и в ее смерти виноват только я, - сказал Каменев, и оба детектива отметили, что впервые за весь допрос голос его прозвучал уверенно и твердо.
- Но, позвольте, вас же не было в это время в Мюнхене? - сказал Миллер.
- Да, не было. Но это не существенно.
- Объясните, - предложил Миллер.
- Видите ли, - сказал Каменев в глубоком раздумье, объясняя как бы самому себе, а не допрашивающим, - если даже кошку перевезти с одной квартиры на другую, она будет, по крайней мере в первое время, тосковать и отказываться от еды, а если ее выпустить за дверь - начнет искать дорогу домой, в старое жилище. Если кошкам свойственна ностальгия, так что же говорить о людях? Моя жена в принципе никогда не была готова к эмиграции, и ей, бедной, пришлось выбирать между родиной, привычным образом жизни, привычными связями и любимым мужем. Да, у пас был счастливый брак. Я же больше не мог оставаться в той стране, я там не жил, а существовал, я буквально задыхался - все, абсолютно все в той жизни душило меня! И вот мы все-таки добились эмиграции… У меня пошли выставки, состоялись интересные знакомства. Вот и в Париж довелось съездить… - Тут голос его дрогнул. Он закрыл глаза, секунду-другую помолчал и снова взял себя в руки. - А Наташе нечем было отвлечься от тоски по оставленному там: старые связи разорвались, а новых она не обрела. Так, два-три совсем не интересных эмигрантских семейства, люди какие-то скучные, я бы даже сказал, примитивные: какие-то местечковые евреи, донельзя провинциальные русские немцы… Старые знакомые по Ленинграду все почему-то оказались либо в Париже, либо в Америке, а то и в Израиле. Может быть, если бы ей удалось поехать со мной в Париж, ничего бы этого не случилось? Она всегда тяжело переносила мое отсутствие и без меня часто впадала в депрессию. А я был так увлечен предстоящей выставкой в Монжероне… Я вообще здесь уделял Наташе внимания гораздо меньше, чем дома. А надо было, конечно, делать как раз наоборот…
Он удрученно замолк, снова достал свой, уже изрядно помятый и не очень чистый платок, и Апраксина воспользовалась паузой:
- Простите, но инспектор хотел задать вам вопрос, от которого все равно не уйти. Вы сказали, что у вас был счастливый брак. Всегда ли у вас были с женой хорошие отношения?